проиграли крупную завоевательную войну, а по обычаю всех варваров — и амасы не исключение — на эту войну пошли все мужчины племени. Итог, вероятно, был плачевен, и на следующий год оружие пришлось брать в руки уже женщинам амасов — чтобы защитить свои дома от пришедших с ответным визитом жертв неудачного похода. Подобная ситуация, кстати, нередка.
— Я слышал, что печально знаменитый таветский вождь Туро Могучий тоже довёл своё племя до такого, — вставил центурион.
— Здесь другая история, — мотнул головой Фламмул, — хотя определенное сходство есть. Так вот, в отличие от всех известных мне иных подобных историй, у амасов получилось. Женщины амасов оказались весьма достойными воинами. Или соседи оказались не в состоянии справиться с амасскими бабами, чему я не удивлен. В любом случае, ко временам Йеродула у амасов воевали и правили женщины, а вот мужчины оказались на правах полурабов.
— А как они это допустили? — спросил Ремул, — с собственными бабами, как ты сказал, справиться не смогли?
— В том-то и дело, что не с собственными, — поднял брови преторианец, — представь себе, что от племени из взрослых остались только женщины и старики, не способные уже к размножению. А задача родить следующее поколение остается насущной и актуальной. Какой выход из этой ситуации?
— Э… Наверное, рожать от другого племени? — предположил центурион.
— Точно, — сказал Фламмул, — только дети чужаков быстро превратили бы амасов в не-амасов. Если бы сохранялись патриархальные отношения. Но, по всей вероятности, амасонки оказались дальновидней. Йеродул пишет, что была у них царица — а я считаю, что это неправильный термин, правильней было бы сказать «рикс с сиськами» — по имени Лаодика, которая и установила новый закон, то есть их современный военный матриархат. Как там было на самом деле — непонятно, я думаю, решала не одна царица. В любом случае, поход соседей на амасонок оказался удачным для амасонок, и у них образовалось достаточно много пленных. Это были те же люди, что убили их мужчин — поэтому, естественно, этих бедолаг принесли в жертву; однако перед смертью их использовали для восполнения численности следующего поколения амасов. Родились от этого, естественно, полукровки — причем, если девочки не представляли собой никакой опасности, то мальчики в будущем потенциально могли бы «растворить» амасов в своей «чужацкой» крови. Сам понимаешь, времена были дикие, и…
— От всех мальчиков — полукровок избавились? — предположил Ремул.
— Йеродул об этом прямо не пишет, — ответил Фламмул, — но намекает. Я так понимаю, их отдали каким-то мирным соседям, а может, я и неправ. Сами амасонки, которых мой отец об этом спрашивал, старательно эту тему обходят. Известно одно — амасонки вошли во вкус. Набеги на соседей с целью взять пленных со временем стали для них обыденностью, а отношение к полукровкам — всё более терпимым с каждым поколением. В итоге, если ранние амасы — времен Лаодики — были внешне похожи на степняков, то уже ко временам Йеродула они стали больше похожи на своих соседей, а сейчас они больше всего напоминают восточных роданов. Только глаза у них стали необычного оттенка.
— Синими, — сказал Ремул.
— Синими, — подтвердил Фламмул, — моя мать — офицер личной стражи царицы амасов, «взявшая в плен» моего отца во время его визита в эту землю. Хвала Богам, сейчас обычаи амасонок стали гораздо более цивилизованными, нежели несколько веков назад. «Взятие в плен» было скорее ритуальным, хотя без обоюдного рукоприкладства и не обошлось, а меня в младенчестве не принесли в жертву, а отдали отцу, благо, он прожил среди амасов почти год.
— Рукоприкладства? — удивился Ремул, — твой почтенный отец вынужден был сражаться с женщиной?
— Ты хоть понимаешь, что такое офицер личной стражи царицы амасов? — криво улыбнулся Фламмул, — мой отец, конечно, не столь огромен, как я, но в молодости был очень силён. А амасонка смогла, тем не менее, с ним справится. Отец описывал ее как невероятно красивую и невероятно сильную девушку. Ну вот, от их связи и получилось такое чудище, как я, — преторианец улыбнулся, — И я…
Речь преторианца оборвал внезапный низкий звук. Это впереди по ходу отряда хрипло пропел таветский рог — трижды. «Все сюда». Охотничий отряд помчался на звук, а навстречу ему летел в сопровождении почему-то единственного дружинника бледный Ильстан.
— Там, — запыхавшийся младший сын вождя указал рукой себе за спину, — там… Бер.
— Бер? — переспросил Фламмул у Ремула.
— Медведь, — перевёл Ремул, — разбудили, похоже.
— Мой! — крикнул Хродир, соскакивая с коня и хватая рогатину, — бер мой!
Звук рога впереди резко оборвался, сменившись быстро затихшим криком раненого. Хродир помянул злых лесных духов и побежал на звук. С коня тут же соскочил Ремул, так же хватая копьё и устремляясь по снегу вслед за другом. Фламмул покачал головой, медленно слез со своего вороного гиганта и неспешно направился за ними. Ильстан с остальными дружинниками верхом также поехали вперед — все четко слышали приказ Хродира, но подстраховать сына рикса и гостя вопернов всё-таки было нелишним.
Взрывая неглубокий — по середину голени — снег, Хродир и Ремул почти одновременно выбежали на небольшую лесную поляну. Белоснежную гармонию этого места нарушали три вещи: черная яма с разбросанными вокруг прутьями и землей — бывшая берлога разбуженного лесного гиганта; залитый кровью лежащий на земле так и не выпустивший сигнальный рог дружинник, чье сломанное копье бесполезно валялось неподалеку, и наконечник его был не окровавлен; и сам гигантский бурый зверь, демонстрирующий двуногим наглецам, посмевшим разбудить его в его же доме в столь неприятное время года, свои желтые длинные клыки. Медведь был крупным, не столько толстым, сколько массивным и высоким.
Хродир издал боевой клич, смешавшийся с яростным рыком медведя, и, выставив копье, понесся на зверя. Бурый ожидаемо принял атакующую позу — встал на задние лапы, подняв и растопырив передние со страшными кривыми когтями. Хродиру оставалось пробежать всего несколько шагов, чтоб резко упасть на колено, выставив рогатину и уперев ее реверс в землю — тогда разъяренный зверь сам бы на нее напоролся и повис на крестовине, а охотник бы ушел из-под готовой упасть туши резким перекатом, как он делал уже неоднократно.
Однако что-то пошло не так.
Медведь внезапным, невероятно молниеносным для такого крупного существа рывком преодолел разделяющее его и охотника расстояние, и ударил правой лапой по древку копья, направляя его острие в сторону от себя; тут же он нанес следующий удар — когтями левой лапы по правому плечу таветского охотника. Хродир вскрикнул, роняя копье, падая на бок и зажимая рукой рану. Будь Хродир одет не в толстенный тулуп, медведь бы
