жизнь он мог не служить никому вообще, а денег хватило бы и внукам; подари он эту шубу Императору — и быть бы ему не центурионом, а манипулоном преторианцев; но Фламмул уже сейчас решил оставить этот подарок себе.
Столы были завалены едой. Разные народы ценили в еде разное. Изысканные мирийские аристократы более всего ценили внешнюю красоту блюд — как шутили ферраны, мирийцы ели скорее глазами, чем ртом; эту странную моду сейчас перенимали и имперские патриции. Ферраны же ценили вкус яств — продолжая ту же шутку, ферраны говорили, что сами они едят языком. Ферранская кухня изобиловала различными соусами и приправами, придающими, казалось бы, одному и тому же блюду совершенно разные оттенки вкуса по выбору едока; почти любой ферранский обыватель без особого труда определял по вкусу источник происхождения любого напитка. А вот варвары, в особенности таветы, ценили обилие и калорийность еды, так что если описывать таветские кулинарные пристрастия с точки зрения ферранских острословов — таветы ели брюхом.
Столы ломились от наготовленных таветских блюд: каш из смеси лесных злаков, вареных корнеплодов, просяных лепешек, огромного количества сыра и, конечно, всячески приготовленного мяса — и дичи, включая медвежатину, и обычной свинины. Центральное место на столе занимал зажаренный целиком кабан — добыча вчерашней охоты Хродира и Ремула. Между столами стояли бочки со свежесваренным мёдом, а так как воперны считались среди таветов знатными медоварами, члены свиты Серпула заранее обзавелись таветскими «медовыми ковшами». В качестве десерта таветы выложили на стол цельные медовые соты — лесное бортничество было хорошо знакомо всем таветам, независимо от племени. Имперцы, в свою очередь, тоже выставили угощения: пользуясь зимним временем, они привезли со своим обозом не только запас зерна, которого вопернам хватило бы до осеннего урожая, но и невиданные в северных лесах фрукты, напитки, ферранские соусы к мясу и абсолютно невероятную вещь — кусковой желтый сахар, который из всех вопернов до этого пробовал, наверное, только Ильстан.
В углу зала устроился старый дружинник со струнным инструментом, напоминающим небольшую лиру — таветы не знали сложной музыки, но подыгрывать себе на чем-нибудь струнном при исполнении героических баллад вполне могли. Тризна по ушедшему риксу не могла обойтись без торжественной музыки и пения.
Все гости расселись, и тризна началась.
Дружинник с лирой затянул песню. Рифмы в ней не было, но размер строф соблюдался строго; собственно, песней назвать это произведение можно было только с точки зрения ранней мирийской поэзии, которая была известна образованным ферранам. Это была не столько песня, сколько декламация стиха под струнный аккомпанемент. Единственным, что в этой песне по-настоящему пропевалось, был повторяющийся припев — судя по всему, известный всем дружинникам: они подхватывали его каждый раз, когда он звучал. Ремул уже три года слушал варварские песни, и каждый раз поражался: любую такую песнь бард будто придумывал заново, и услышать два раза одни и те же слова было почти невозможно. Умение подбирать и нанизывать на необходимый размер причитающиеся случаю слова у таветских певцов было действительно выдающимся. Эти песнопения были единственным, что нравилось Ремулу в варварских пирах: утонченный патриций про себя осуждал и чрезмерное обжорство таветов, и их несдержанность в потреблении хмельного.
Мудрый и славный рикс
Уходит от народа своего,
Пришел его час.
Врата Чертога Героев открыты,
Он шествует через них,
В зал, где пир вечен, —
декламировал под собственный струнный аккомпанемент старый воин, и дружина подхватывала припев:
Славься же вечно в мире живых,
Пируй же вечно в Зале Героев,
О рикс могучий.
Далее подробно перечислялись подвиги ушедшего, причем Ремул отметил, что таветы сравнивают деяния Хельвика с деяниями Богов и Предков — мифических героев.
Отважен ты был, как Туро Могучий,
Силою с бером тягаться ты мог,
Лучший из нас.
Копье твое метко разило зверя,
Меч твой пил вражью кровь,
Грому подобен.
И снова под сводами зала звучал хор дружины:
Славься же вечно в мире живых,
Пируй же вечно в Зале Героев,
О рикс могучий.
Ремул ловил себя на мысли, что ему тоже хотелось подпевать таветской торжественной песне; однако, увидев тщательно скрываемую посредством скорбной мины улыбку на лице Серпула, он решил, что это будет лишним. Имперский чиновник, может, и мог оценить строгую красоту варварского песнопения, но, похоже, не считал это нужным. Серпул всегда четко понимал, где и для чего он находится; в этом зале он сидел точно не для того, чтобы наслаждаться красотой и стройностью варварских напевов.
А был он здесь с двумя целями. Первая была с точки зрения имперского чиновника чисто формальной, и заключалась она в том, чтобы сидеть на тризне вождя нужного варварского племени со скорбной миной, слушать треньканье на варварской лире музыканта-самоучки и периодически орать по-таветски «славься!», поднимая кубок с напитком; главным здесь было сохранить трезвость ума и суметь произнести нужные речи. Второй же — гораздо более важной — целью, было утвердить нового рикса союзного племени: с точки зрения Ферры, это была прямейшая обязанность наместника той провинции, что граничила с землями этого племени.
И здесь были свои нюансы.
Старый Орто, знающий, похоже, всё мифологическое наследие таветов, несмотря на обычную закрытость представителей своей профессии, по каким-то причинам относился к Ремулу довольно хорошо. Когда крофтман был в хорошем настроении, он мог поведать молодому центуриону что-либо из этого наследия: от короткой поучительной истории до большого эпического мифа. Рассказывать Орто умел, хоть его речь и перебивалась периодически покашливанием или старческим «э-эх».
Как-то раз Орто поведал феррану таветский миф о происхождении северных народов. Услышав этот миф, Ремул был сильно удивлен: содержание этого мифа отлично сочеталось с тем, что писал в своей «Истории» Йеродул. Совпадение двух независимых источников могло значить лишь одно: скорее всего, примерно так всё и было. Ремул помнил этот миф если не дословно, то очень близко к тексту, каким говорил Орто.
«Когда-то, очень давно, далеко на востоке от этих земель жили три брата. Один из них был старшим, а двое других — близнецами, родившимися вместе. Старшего звали Кулхо, близнецов — Грано и Сармо. Кулхо был пастухом, Грано — охотником, Сармо — кузнецом и лесорубом. Жили они дружно, делали всё друг для друга, пока однажды не настала беда. С Севера пришли злые Духи Холода, насылающие зиму среди лета. Злые духи своим колдовством одолели Солнце, и пришел холод. Большой лёд стал покрывать землю, на которой жили братья. Не стало там ни места для пастбища, ни дичи, ни деревьев,
