больше не казалась мне пыточной, и крутила мамино кольцо на пальце. Оно было теплым от моей кожи, и мне казалось, что внутри камней живет тот же свет, что всегда был в ней.
Артем спал рядом, на боку, лицом ко мне, уютно устроив руку на моей талии. Панцирная сетка давно просела, и мы лежали в одной вмятине, как в первую ночь. Только теперь на моей руке было кольцо, и все казалось другим.
Я посмотрела на него. На линию челюсти, на ресницы, на губы… На руку, которая лежала на мне привычно и тяжело.
Мы такие разные.
Он контрактник, который пошел в армию ради денег. Я наследница бизнесмена, которая в жизни о деньгах не задумывалась, потому что они были всегда. Он вырос в квартире с матерью и сестрой, я — в загородном доме с кухаркой, водителем и папиными телохранителями. Он ест так, будто тарелку отнимут. Я ем, предпочитая долго возиться со всем…
Такие разные.
Маму я помнила обрывками — запахом духов, теплыми руками и словом поцелуйный. Время и память помогают жить дальше тем, кто остается. У мамы не было ничего своего — ни денег, ни громкой фамилии, ни связей. Папа увидел ее и женился через три месяца. Его партнеры крутили пальцем у виска, семья не разговаривала с ним год. Ему было плевать, ведь он свой выбор сделал.
Я его дочь. И я тоже сделала свой.
Но грызло меня что-то другое.
— Лебедев, — пнула я его в бок. — Какого черта ты вообще в телохранители пошел?
— За деньгами.
— Ты же в армии заработал? И ты умный. Мог бы работу лучше найти.
— Я умный? — приоткрыл он один глаз, и я не удержалась от смеха.
— Серьезно умный. У тебя же образование есть. Какое, кстати? — невинно добавила я, чувствуя себя идиоткой, что никогда и не интересовалась. Ладно, прошлая Алиса Ермолова вообще никем, кроме себя, не интересовалась, но сейчас мне стало дико любопытно.
Артем помогал мне на работе. Когда я готовилась к аукциону и тонула в документах, он садился рядом и за вечер разобрал то, на что у меня ушла бы неделя. Кадастровые оценки, рыночные сравнения, юридические тонкости. Коротко и точно раскладывал мне все по полочкам. Андрей Валерьевич сказал тогда, что я толковая, но мы с отцом знали, что… не я.
— Бесполезное, — буркнул Артем и закрыл глаз.
— Я буду пинать тебя, пока не признаешься.
— Бизнес-аналитика. Экономфак. Закончил до армии. Полегчало? Могу в кафешке подавать, а иначе ни черта с деньгами не найдешь. А ты, Ермолова, хорошо оплачиваешься. Мать у меня, вон, с палкой еле ходит.
Мне стало стыдно. По-настоящему горько до мерзкого жжения в горле.
Наверное, я даже всхлипнула, потому что Артем открыл глаза, а его ленивая утренняя улыбка сменилась настороженностью.
— Ты чего? — спросил он.
— Ничего.
— Ермолова, у тебя выражение, будто ты проиграла тендер.
— Лебедева.
— Лебедева, у которой лицо, как будто она проиграла тендер. Что случилось?
— Да я же никогда толком и не спрашивала ничего, — выпалила я. — Знаешь, что я в первый день думала? Что у меня тут очередной тупой цербер на папином поводке, который сам скоро сбежит. Охранник. Прислуга. Мебель с ногами.
— Ты и не обязана знать мое резюме.
— Я обязана знать, кто меня окружает. И кого я оскорбляю. И уж тем более, я обязана знать, в кого влюбилась. А я не знаю.
Он молча смотрел на меня. Потом сел, оперся спиной на стену и притянул меня к себе. Я уткнулась лицом ему в грудь, его рука легла мне на затылок, и он медленно перебирал мои волосы.
— Алиса, — тихо произнес он. — Теперь ты можешь все обо всех узнать.
— Поздно.
— Да ладно? У тебя вся жизнь впереди, чтобы спрашивать.
Он наклонился и поцеловал меня в макушку.
— Я хотела быть хорошей, как мама. Ее все любили.
— Ты хорошая, — ответил он. — И поверь, если ты откроешься миру сейчас, это будет гораздо важнее, чем если бы ты задавала дежурные вопросы из вежливости раньше.
— Потому что сейчас тебе правда важно. Люди это чувствуют.
— Расскажи мне, — попросила я. — Все. С начала.
Он рассказывал, я слушала, и с каждым словом мне становилось яснее, какой он необыкновенный. И какая у него была не простая жизнь.
— У тебя красный диплом, — произнесла я.
— У тебя тоже.
— У меня папа оплатил репетиторов. А у тебя?
— У меня была стипендия и библиотека. Ермолова, это не соревнование.
— Лебедева. И да, я знаю, что не соревнование. Это стыд, Лебедев.
Он обхватил мое лицо обеими руками и посмотрел мне в глаза.
— Хватит, — приказал Артем и поцеловал меня. Глубоко, медленно, так, что все лишние мысли и чувства тут же вылетели из головы.
Я вцепилась в его футболку и потянула на себя. Мы завалились на панцирную сетку, и она взвыла знакомым ужасающим звуком. Его губы были на моих, его тело на моем, а его руки делали вещи, от которых я забывала собственное имя.
— Фанера, — прошептал он мне в шею.
— Плевать на фанеру.
— Мать за стеной.
— Плевать.
— Ермолова.
— Лебедева, — поправила я и притянула его ближе.
Потом мы собирали вещи. Я складывала в сумку джинсы, футболки, косметичку, баночку с ромашковым кремом. Мятая потерявшая форму шляпа лежала на кровати.
— Заберешь или выкинуть? — кивнул он на шляпу.
— Заберу. На память.
— О чем? О том, как ты была похожа на грибок?
— О том, как ты был похож на человека, за которого стоит выйти замуж.
Артем замолчал. Потом взял шляпу и аккуратно положил в сумку, сверху, чтобы не помялась. Я смотрела, как он это делает, и думала, что люблю его. За это. За то, как он кладет мою дурацкую шляпу в сумку. За это и за все остальное.
На крыльце мы попрощались. Лидия обняла Артема. За ней должны были приехать на специальной машине, Артем все организует, когда доберемся до цивилизации. В последний момент решили, что так будет лучше. Потом она крепко и коротко обняла меня и шепнула на ухо:
— Береги его.
Я кивнула.
Зинаида Павловна всплакнула и сунула нам банку варенья. Кошка
