Этот дед, — начала она. — Каждый раз. Каждый раз, Лебедев. Он нас преследует.
— Он любит рыбалку.
— Он любит нас подлавливать. Я абсолютно уверена. Он специально приходит, когда мы... Лебедев, он нас пасет.
— Ты параноишь.
— Я не параною. Я анализирую его поведение. Это статистика.
Она шла рядом, босиком по теплой тропинке. От нее пахло речной водой, кожа блестела от капель, влажные волосы сохли на закатном солнце и завивались. Артем любовался на нее, не скрываясь.
На крыльце их ждала Лидия. Она стояла у перил без трости, держась за столб, и улыбалась.
— Ключи нашлись, — объявила она. — За комодом на веранде. Зинаида утром двигала мебель и нашла.
Артем посмотрел на связку ключей в руке матери, потом на ее ногу, на которой та держалась заметно лучше, чем когда они приехали.
— За комодом, — повторил он.
— За комодом. Бедный Геннадий, зря мы его мучили.
Алиса засмеялась.
— Значит, можно ехать, — вздохнула Лидия. — Завтра электричка в девять. Спасибо, что подержали меня тут недельку. Так не хотелось к врачам возвращаться.
Алиса перестала смеяться. Посмотрела на Артема, и он увидел в ее глазах тревогу о Москве. О том, что будет дальше.
— Завтра так завтра, — пожала она плечами и зашла в дом. Жест вышел нарочито легким, как будто ей все равно, а ему все равно не было.
Артем остался на крыльце. Мать потрепала его по щеке и ушла.
Вечер садился на деревню. Длинные тени ложились через двор. Где-то мычала корова, лаяла собака, пахло скошенной травой и речной водой.
Артем коснулся кармана джинсов…
Глава 20
Когда солнце уже наполовину село и тени от деревьев вытянулись через весь двор, я пошла к лестнице на чердак.
Не знала, зачем. Вернее, знала, но объяснить словами бы не смогла. Завтра мы уезжаем, и я хотела подняться туда, откуда неделю назад спасалась от паука и позорно орала. Хотела посмотреть, что изменилось во мне.
Артем увидел, как я берусь за перекладину.
— Куда это ты собралась?
— На чердак.
— Зачем?
— Затем, Лебедев. Не каждое действие требует обоснования.
— Твои — обычно требуют. Потому что заканчиваются ограблением.
Я полезла вверх. Лестница была та же — шаткая и с тонкими скользкими перекладинами. Но мои руки держались увереннее, чем в первый раз, а колени не дрожали. Я поднималась ступенька за ступенькой и не оглядывалась.
Люк. Темный квадрат, из которого тянуло знакомым запахом пыли и сухого дерева. Я просунула голову внутрь и посмотрела на балки, на паутину и последние солнечные лучи, пробивающиеся через щели. Все то же самое…
Я забралась на чердак и встала на балку.
Внизу скрипнула лестница. Артем лез следом. Его голова появилась в люке.
— Ермолова полезла на чердак к паукам, — произнес он, подтягиваясь. — Добровольно и без крайней необходимости. Я правильно понимаю ситуацию?
— Абсолютно правильно.
— И как ощущения?
Я посмотрела на паутину над головой. Толстая, серая, с пауком в центре, который сидел неподвижно и ждал свою муху. Я разглядывала его и очень — очень! — старалась не завизжать.
— Нормальные ощущения. Паук как паук. Сидит, меня не трогает, живет своей жизнью.
— Прогресс, — оценил Артем.
— Неделю назад я много чего не умела, Лебедев. А теперь умею полоть, варить суп, торговаться за помидоры и взламывать чужие дома. Паук на этом фоне — мелочь.
Он забрался на чердак и встал на соседнюю балку. В полумраке его лицо было наполовину в тени, наполовину в полоске закатного света, и он смотрел на меня с тем теплым серьезным выражением, которое я уже знала наизусть.
— Артем, — глянула я на дальнюю стену. — А через слуховое окно можно на крышу вылезти?
Он перевел взгляд на маленькое квадратное окно, через которое вливался закатный свет.
— Можно, если аккуратно. Крыша шиферная, наклон небольшой, есть за что держаться.
— Полезли.
— Алиса...
— Полезли, Лебедев. Я сегодня покорила чердак с пауками, а ты хочешь лишить меня крыши? Это нечестно.
— Ты только что назвала паука мелочью, а теперь хвастаешься им же? Определись с масштабом подвига.
— Мой подвиг, какой хочу масштаб — такой и выбираю. Лезем.
Артем покачал головой, но уже легко и уверенно шел к окну по балке, как по тротуару. Открыл створку, выглянул и оценил размер проблемы.
— Я первый. Потом подам тебе руку.
Он вылез через окно, его широкие плечи едва прошли в раму. Я услышала, как его ноги встали на шифер. Что-то скрипнуло, но выдержало. Потом в оконном проеме появилась загорелая рука Артема.
— Давай.
Я взяла его руку. Так же, как на перроне, в первый день, когда электричка шипела и двери закрывались. Та же рука, те же сбитые костяшки. Только тогда я хваталась за нее, чтобы запрыгнуть в неизвестность, а сейчас — чтобы потянуться к нему и получить его в свои объятия.
Поставила колено на подоконник, просунула голову через раму. Артем тянул меня наружу, пока я вылезала на крышу, а там выпрямилась, и мир словно распахнулся передо мной.
Вся деревня лежала почти как на ладони — домики с огородами, заборы, яблони и грунтовка, уходящая к шоссе. За деревней тянулись поля, одно за другим — зеленые, желтые, темные. Лес на горизонте, речка, блестящая в закатном свете. А над всем этим раскинулось огромное рыжее от заходящего солнца небо, с облаками, подкрашенными розовым и золотым, такое красивое, что у меня защипало в глазах.
— Ничего себе, — выдохнула я. Отчего-то это место было интереснее и живописнее, чем все, где я в последние годы бывала.
— Ага, — ответил он, и по его голосу мне показалось, что Артем смотрит на то же, что и я, но видит что-то другое.
Мы сели на теплый шифер, свесив ноги над карнизом. Плечом к плечу. Шершавая нагретая за день крыша отдавала тепло снизу, последние лучи грели сбоку. Я сидела на крыше деревенского дома, смотрела на закат и чувствовала себя так, будто сижу на вершине мира.
— Видишь речку? — кивнул Артем за поле. — Вон там, где блестит.
— Вижу. Там, где дед с удочкой нас караулит каждый вечер.
— А вон дорога, по которой мы пришли в первый день. Помнишь, ты ругалась на грязь?
— Я и сейчас ругаюсь на
