ничего не сказала. Подняла чайник с табуретки и налила две чашки. Поставила рядом с собой на ступеньку.
— Чай стынет, — только и произнесла она.
Мы поднялись на крыльцо и уселись рядом с ней. Пили чай из чашек с розочками и молчали. Артем сидел рядом, его колено касалось моего, чай был горячим, сорняк за моим ухом пах удивительно сладко, и мне было так хорошо, что хотелось остаться на этой ступеньке навсегда.
Потом Лидия произнесла, глядя на сад:
— Сено Зинаиде перетрясти надо будет. Раз Геннадий больше не помощник.
Артем поперхнулся чаем. Я прикусила губу. Лидия пила свой чай с совершенно невозмутимым лицом.
Глава 18
После вчерашней ночи изменилось все и одновременно ничего, и от этого сочетания Артем не мог найти себе места.
Алиса по-прежнему огрызалась, по-прежнему командовала, то смотрела на него так, будто он мебель, а через секунду — так, будто он единственный человек в мире. По-прежнему Ермолова, иначе просто не скажешь.
Только теперь, когда она поворачивалась, наклонялась или убирала волосы за ухо, он вспоминал, как она выглядела вчера в полутьме, мысль не отпускала, а работать было невозможно.
Алиса сидела на крыльце и чистила яблоко.
Босая, загорелая, в сарафане Зинаиды Павловны, который болтался на ней в плечах и едва доставал до колен. Выгоревшие, почти белые на висках волосы она собрала в кривой хвост, из которого выбивались пряди. Облезший нос покрылся веснушками. Алиса ненавидела их, и каждое утро рассматривала в зеркале с таким видом, словно они беспрерывно наносили ей личное оскорбление. Артем же смотрел на эти веснушки и думал, что если она когда-нибудь узнает, как он на них реагирует, начнет швыряться тяжелыми предметами.
Алиса чистила яблоко одной лентой. Длинная зеленая спираль кожуры свисала все ниже, и девушка высунула кончик языка от старания. Этот язык... Этот кончик... Артем отвернулся и обреченно уставился на двор, но все равно думал о ночи, когда этот язык делал с ним вещи, от воспоминания о которых у него темнело в глазах посреди белого дня.
Он дошел до сарая, поднял рубанок и тупо оценил его, не сильно представляя, что хочет увидеть, и тут же накатило раздражение. Рубанок был ни при чем, доска тоже. Артем строгал, потому что нужно было занять руки, иначе он пойдет к Алисе, а баньки вечером точно не случится. Соседи как раз приглашали воспользоваться.
Через пару дней они вернутся в Москву. А там… Там она снова станет Алисой Ермоловой, дочерью генерального директора, девушкой в золотом платье и на каблуках. А он вновь превратится в ее телохранителем, парнем с контрактом, который работает на влиятельного человека и спит с его дочерью. Стоит этому раскрыться, как весь мерзкий, богатый и избалованный мир повернется в их сторону. Они будут смотреть, считать, оценивать — кто он, сколько зарабатывает, откуда взялся, достоин ли.
На даче этого всего не существовало. На даче были грядки, сено и кошка. На даче он нес ее с чердака на руках, варил с ней суп и целовал на берегу речки, и никто ничего не считал.
Он думал об этом, строгая ненужную доску, стружка летела по сторонам и пахла свежим деревом, а Артем упорно врал себе, что думает о доске, а не только об Алисе.
Ермолова дочистила яблоко и откусила. Сок потек по подбородку, она вытерла его тыльной стороной ладони. Жест человека, которому больше не нужно выглядеть безупречно. Она разрешила себе быть при нем настоящей.
— Лебедев, — позвала она с крыльца. — Ты эту доску строгаешь уже полчаса. Она тебе что-то плохое сделала?
— Доска кривая, — ответил он.
— Доска была ровная, пока ты за нее взялся. Я наблюдаю. Ты с нее уже сантиметров пять снял?
— Ты следишь за толщиной моей доски?
— Я слежу за тобой, Лебедев. Доска — побочный эффект.
Она откусила яблоко еще раз и посмотрела на него с ухмылкой, его ухмылкой, которую она каким-то чудом у него переняла и постоянно пользовалась. Артем положил рубанок на верстак и пошел к крыльцу, потому что находиться от нее на расстоянии больше трех метров стало физически невыносимо.
— Дай, — уселся он рядом и забрал яблоко из ее руки.
— Оно мое, Лебедев.
— Было твое, — откусил Артем с того же места, где были ее зубы, Алиса покраснела, и от этого ему стало легче. Хотя бы не он один тут сходит с ума.
Вечером женщины рано отправились спать и дом затих. Ребята сидели на крыльце, ее голова на его плече, его рука на ее колене. Теплая ночь словно окружила их сверчками и звездами, а кошка спала у их ног.
— Лебедев, — начала Алиса.
— Ермолова? — вскинул он бровь, подражая ее тону.
— У меня шесть комариных укусов на левой ноге, четыре на правой, один на шее и один в месте, которое я тебе показывать не собираюсь.
— Покажешь.
— Размечтался.
— Покажешь, — повторил он, и его рука прошлась по ее колену вверх, потом по бедру, и Алиса перехватила его пальцы, но вместо того чтобы убрать, переплела со своими.
— Нахал, — заключила она.
— Всегда. Ты только сейчас заметила?
— Я заметила в первый день. Просто раньше тебе можно было хоть чем-то угрожать, да хоть папой, а теперь уже поздно.
— Почему поздно?
— Потому что мне нравится, когда ты такой. И ты это знаешь. Но от этого становишься еще наглее.
Ее теплые маленькие пальцы лежали в его пальцах. Кошка мурлыкала все громче, словно пытаясь намекнуть на что-то или просто одобрить союз.
— Артем, — совсем тихо позвала Алиса. — Когда мы вернемся в Москву, ты снова будешь делать вид, что мы чужие? На работе, при папе, при всех?
Он повернулся к ней. В темноте ее глаза блестели, он видел контур скулы и веснушки, которые успел полюбить.
— Нет, — ответил он. — Не буду.
— Хорошо. Потому что я тоже не собираюсь. И пусть кто-нибудь попробует что-нибудь вякнуть.
— Кажется, ты нахваталась у Зинаиды Павловны интересных слов, — засмеялся Артем.
Но Алиса не шутила.
Она говорила это жестко и зло, с тем огнем в глазах, который он видел на аукционе, когда она врезала Князеву по лицу. Дерзкая мажорка, которая привыкла получать свое. Артем никогда раньше не велся на такое, предпочитал место мужчины в своем
