коже — горячий, тяжелый, живой. Обхватила ногами. Его дыхание сбилось у моего уха. Мне было жарко, жадно и отчаянно хорошо.
Артем замер. Лбом к моему лбу, глаза в глаза. Хотел что-то сказать, но я приложила пальцы к его губам.
Он вошел в меня, и мы оба выдохнули одновременно. Сено зашуршало. Я закрыла глаза и сжала его плечи, ощущение было острым и полным, от него перехватывало дыхание. Артем замер, давая мне привыкнуть. Его губы касались моего виска, брови, уголка рта, пока мое тело не расслабилось и не приняло его.
Первое движение — медленное, глубокое, от которого у меня выбило воздух. Он считывал мое лицо, мои вздохи, напряжение моих пальцев на его плечах. Я впилась ногтями ему в спину и притянула ближе, Артем понял, что нежничать хватит.
Темп изменился, стал глубже и жестче. Мои бедра двигались навстречу в нашем общем ритме. Его рука нашла мою, Артем переплел пальцы и прижал к сену. Я смотрела на его лицо — сжатые губы, напряженная шея, капля пота на виске — и думала: вот он. Весь мой.
Потянула его за шею и поцеловала. Поцелуй был сбивчивым, нам обоим не хватало дыхания. Бедра Артема двигались быстрее, внутри меня снова сжималась и закручивалась моя собственная невероятная вселенная. Нет, моя и его. Я стонала ему в рот, а он целовал меня, не способный оторваться.
Он приподнялся на одной руке. Его ладонь скользнула между нами, нашла ту точку, что так жаждала прикосновений, и пальцы задвигались в ритме бедер. Я не могла думать, не могла дышать. Закусила его плечо, он низко и глухо зарычал мне в шею. Мы сорвались вместе. Я чувствовала, как он дрожит, как вжимается в меня, и сама дрожала под ним, а звезды молча смотрели с потолка.
Тишина, пот и стук двух сердец…
Его лицо уткнулось в мою шею, обдавая тяжелым горячим дыханием. Моя рука расслабилась на его спине. Вес казался приятным, я не хотела, чтобы Артем двигался. Мне нравилось лежать под ним и чувствовать, как его сердце стучит мне в грудь. Знать, что оно стучит из-за меня.
Но он все же скатился набок и потянул меня на себя. Я легла на его грудь, наши ноги чуть переплелись. Колючее сено кололо бок и бедро, но мне было совершенно, абсолютно, восхитительно наплевать.
Рука Артема лежала на моей пояснице и рисовала ленивые круги.
— У меня вся спина в соломе, — пожаловалась я.
— Твоя спина вечно в чем-то. В соломе, в паутине, в ромашковом креме, в пыли. И ты все равно самая красивая.
— Ты уже это говорил. Несколько раз. У тебя кончается репертуар, Лебедев.
— Зато поводы не кончаются. Привыкай.
Он вытащил соломинку из моих волос. Потом еще одну. Потом третью.
— У тебя тут целый стог, — заметил он.
— Это потому, что кое-кто вжимал меня в этот стог с наглым энтузиазмом.
— Жалобы?
— Ни одной.
— Если что, претензии по качеству можно подать в письменном виде.
— Учту. Форма обратной связи на столе у Зинаиды Павловны, рядом с ромашковым кремом, — засмеялась я.
Его пальцы перебирали мои волосы, и каждая соломинка летела в темноту. Мне было тепло и лениво. Я слушала, как его сердце замедляется от бешеного стука до ровного ритма, но хотела слушать этот стук каждую ночь.
— Артем, — прошептала я, уткнувшись в его грудь, чтобы он не видел моего лица. — Я тебя люблю.
Его рука замерла на моих волосах.
Три слова, которые стояли у меня в горле с той ночи на диванчике. Которые я не сказала после крема, потому что прозвучало бы как благодарность. Которые не сказала после супа, потому что горло перехватило. Которые не сказала в темноте чужой кухни, потому что момент был совсем не тот.
А сейчас мы лежали в сене, пахло нами и летом, звезды смотрели через дырявую крышу, и его сердце стучало под моей щекой. Момент был настолько далек от идеального, что стал идеальным.
— Только не смейся, — попросила я. — Лучше промолчи.
Артем приподнял меня. Обеими руками обхватил мое лицо и поднял к своему. Я подвинулась, чтобы устроиться удобнее, но больше всего мне хотелось куда-нибудь провалиться. В полутьме увидела его глаза, и в них было что-то волшебное, тихое, но огромное, как небо за дырявой крышей.
— Я люблю тебя, Ермолова, — ответил он. — Давно. Дольше, чем ты думаешь.
Он поцеловал меня. Нежно, без жадности и без спешки, мир исчез, остались его губы на моих губах, его пальцы на щеках. После всего, что сегодня произошло, этот поцелуй был самым интимным, в нем заключались слова, которые мы наконец произнесли.
Я легла обратно ему на грудь и закрыла глаза. Рука Артема вернулась в мои волосы, он поцеловал меня в макушку. У меня защипало в носу, а в глазах выступили слезы.
Глава 17
Я проснулась от того, что солнечный луч пробился через дыру в крыше и ударил мне прямо в лицо. Теплый, яркий, пыльный от соломенной трухи, которая висела в воздухе золотыми точками.
Артем спал рядом на спине, одна рука под головой, вторая на моей талии. Сено примялось под нами и повторяло форму наших тел, как два отпечатка на снегу, только теплые, рыжие и колючие. У него в волосах торчала длинная соломина, и я осторожно вытащила ее, стараясь не разбудить.
Не получилось. Он открыл глаза мгновенно, по-военному, словно и не существовало никакого промежутка между сном и явью. Увидел меня, и лицо его смягчилось. Так смотрят на то, во что боятся поверить, потому что если моргнуть — исчезнет.
— Привет, — улыбнулась я ему. Чувствовала себя глупой и счастливой, но мне было плевать.
— Привет. — Артем посмотрел на меня, на сено вокруг, на дырявую крышу с солнцем и усмехнулся своим мыслям.
— Который час?
Он нашарил телефон в сене.
— Шесть.
— Петух еще не орал.
— Мы проснулись раньше петуха. Он, видно, нам завидует, вот и стесняется.
Я лежала на боку и смотрела на Артема, откуда-то зная, что теперь мне это можно — прямо и не украдкой. Что мне теперь можно все, что связано с ним.
Артем никогда не хотел стать игрушкой богатой избалованной девчонки. Я никогда не хотела с ним играть…
Я провела пальцем по его брови, словно вновь убеждая
