себя, что мне теперь можно. На скрипучей кровати, в первую ночь, я хотела это сделать и разозлилась на себя. А сейчас сделала, и мир не рухнул. Артем лежал и смотрел на меня, слегка ехидно улыбаясь.
Мой палец прошел по его брови, по виску, по скуле, по щеке с утренней щетиной, по линии челюсти... Артем не шевелился, только следил за мной глазами, и в этих глазах светилось озорное удовольствие. Он ждал, пока я исследую его лицо, будто мне это было нужнее, чем ему, и позволял вытворять все, что захочу.
— Ты что делаешь? — наконец тихо спросил он.
— Запоминаю, — вспомнила его недавний ответ на похожий вопрос.
— Я никуда не денусь, Ермолова.
— Знаю. Все равно запоминаю. На случай, если ты передумаешь.
— Я не передумаю.
— Вот и запоминаю, пока не передумал.
Мой палец дошел до его губ. Он легко поцеловал кончик, как будто мимоходом, и этот маленький сухой поцелуй в подушечку пальца прошил меня, словно молния. Я наклонилась и поцеловала Артема. Утренний ленивый поцелуй пах сеном и нами, его рука на моей талии притянула меня ближе, я легла на него, а колючее сено так и кололо мне бок.
Мы целовались долго, бездумно, не торопясь. Его руки скользили по моей спине, по бокам, по бедрам, мои руки были в его волосах. Вчера ночью все было жадным, жарким, стремительным, а сейчас — медленным и мягким, как утренний свет. И от этой неторопливости у меня кружилась голова сильнее, чем от вчерашней скорости.
Артем перевернул меня на спину. Сено зашуршало. Он навис надо мной на локте, его рука прошла по моему животу вверх, его губы спустились по моей шее. Я выгнулась и вцепилась ему в плечи.
— Артем, — пискнула я, и голос вышел на удивление страдальческим. — Мы можем вообще не вставать? Думаешь, сюда кто-то приедет?
— Вполне возможно, что кто-нибудь заявится. Но петух пока не орал. Значит, утро еще официально не наступило.
— Мне нравится эта логика.
— Мне тоже, — его губы отправились ниже по моему телу, и я перестала думать.
Потом мы лежали и смотрели на небо через дырявую крышу, а пальцы Артема перебирали мои волосы.
Я подняла голову и посмотрела на него. На его лице была ленивая расслабленная улыбка, ему было хорошо, и он даже не пытался этого скрыть. Между нами не стояло ни различий, ни моего отца, ни работы.
Могло ли встать? Я не знала. Признаться, слегка боялась реакции отца. Не могла представить, что он откажет, но все же… всегда оставалось проклятое все же. Казалось, что, когда отец приставил ко мне пятого телохранителя, я была совсем другим человеком. Девчонкой, что не могла жить без клубов и самого дорогого платья среди подруг. Я взрослела рядом с Артемом, училась смотреть на мир его глазами. Теперь же могла признать, что нет на свете столько ценных вещей, что заменят любимого человека или скрасят его отсутствие.
Ради этого стоило ехать в электричке, терпеть пауков, чистить картошку и торговаться за помидоры.
Я села и осмотрела себя. Торопливо натянула мятую футболку, юбка и нижнее белье потерялась где-то в сене, ноги были исцарапаны. На плече красовался след от его зубов. Я потрогала его пальцем — кожа была чувствительной и горячей, но мне нравилось, что он есть. Словно метка. Мое доказательство, что вчерашняя ночь была настоящей.
Артем увидел и отвел глаза, а кончики его ушей покраснели.
— Артем Лебедев краснеет, — констатировала я. — Так-так! Кажется, счет наконец открыт и в мою пользу!
— Мне жарко, Ермолова.
— В шесть утра, на сеновале, в тени. Тебе жарко. Звучит знакомо, Лебедев?
— Так, все, вставай, пока нас не застали. Петух орет.
— Сколько раз ты меня подкалывал, — невозмутимо произнесла я, уперев одну руку в бок. — Справедливость существует!
— Ермолова. Вставай и натяни хотя бы юбку?
— А то что? — фыркнула я, легла обратно ему на грудь и закрыла глаза. Слушала, как стучит его сердце.
— Я сказала тебе вчера кое-что.
— Помню.
— Я не передумала. На случай, если ты решил, что это было помешательство в моменте.
— Я так не решил.
— Наверное, я еще в тот момент поняла, когда ты меня к машине прижал у того проклятого клуба, что мне от тебя никогда не отделаться. Столько было злости в твоем взгляде. И ревности. И желания. Я глупой себе казалась, словно от одного подонка в руки другого… Но так ничего поделать не смогла. Только признать себе было трудно. Мама мне всегда говорила, что лучший тот, кто на руках будет носить. Не правильно я это понимала. А ты взял и понес…
Он молчал секунду. Потом обеими руками взял мое лицо, поднял к своему и мягко поцеловал.
— И я с того момента, — усмехнулся Артем. — Не мог решить, чего сильнее хочу, убить тебя, отшлепать или поцеловать.
Я засмеялась ему в губы, он улыбнулся в поцелуй.
С трудом мы все же выбрались из сеновала и пошли к дому. Птицы вокруг орали так, будто соревновались, а прохладное свежее утро пахло цветами из чужих садов. Я чувствовала каждую мышцу своего тела. Некоторые, о существовании которых я раньше и не подозревала, напоминали о себе при каждом шаге. Мне нравилась эта ломота, стоило вспомнить, от чего она возникла.
На полпути Артем остановился, сорвал с куста цветок — мелкий, белый, тот же сорняк, что в первый день — и сунул мне за ухо.
— Опять сорняк, — фыркнула я.
— Тебе по-прежнему идет.
Я поймала его за руку и не отпустила. Мы так и шли, держась за руки, как подростки после выпускного, и я была счастлива так глупо, так ярко, так бессмысленно, что хотелось орать вместе с птицами.
— Ты хромаешь, — заметил он.
— Я не хромаю. У меня нашлись мышцы, которые вчера работали впервые в жизни.
— Это от сена. Неровная поверхность.
— Это не от сена, Лебедев, и ты это прекрасно знаешь.
Он промолчал, но наглая улыбка растянулась до ушей.
На крыльце сидела Лидия.
Она наслаждалась утром на своем обычном месте, с чашкой в руках, и смотрела на нас, выходящих из-за угла дома, заспанных и помятых. Ее взгляд прошелся по мне — мятая футболка, солома в волосах, сорняк за ухом. Потом по Артему.
Она
