что помощь возможна?
Матвей вернулся на занятия, но почти ничего не слышал. Всё раздражало: шелест страниц, скрип маркера по доске, даже голос преподавателя казался каким-то неестественным, будто звучал издалека. Он лихорадочно вертел в голове мысли, как Алиса могла так запустить себя, как он не заметил, как она угасает.
Когда лекции закончились, Матвей тут же отправился в медпункт.
— Алиса Орлова? — спросил он, едва переступив порог.
Марина Анатольевна устало потёрла виски и ответила:
— Давным-давно ушла. Сказала, что просто устала и хочет побыть одна. Ей нужен покой, Матвей. Не дави.
Он молча кивнул, поблагодарил и пошёл в блок. Гостиная встретила его тишиной. Ни Валеры, ни Милы — лишь слабое гудение холодильника и тихий шелест занавесок от сквозняка. Матвей остановился у двери комнаты девочек, чуть постучал костяшками пальцев.
— Я войду?.. — спросил негромко.
Тишина. Он подождал ещё пару секунд и, приоткрыв дверь, осторожно заглянул внутрь. Алиса лежала на кровати, раскинув руки в стороны. Волосы разметались по подушке, глаза были открыты и смотрели в потолок — пусто, без выражения, без фокуса. Не спала. Просто… была. Матвей сделал шаг внутрь.
— Алиса?.. — негромко.
Она не ответила. Не дернулась. Не перевела взгляд. Словно слышала, но не хотела реагировать. Словно застряла где-то далеко, за гранью комнаты, колледжа и этой жизни. Он подошёл ближе и сел на край кровати. Несколько секунд молчал. Потом, очень тихо:
— Я знаю, тебе плохо. Но если хочешь — просто кивни. Я здесь. Я рядом.
Алиса медленно перевела на него взгляд, как будто только сейчас заметила его присутствие. Голос её был ровным, безжизненным, чужим:
— К чему такая забота, Громов?..
Матвей нахмурился, подался немного вперёд.
— Потому что ты безрассудна, — сказал он, стараясь говорить спокойно, но в голосе прорезалась сталь. — Бросаешься вперёд на голом упрямстве. Ты думаешь, что справляешься, а на деле просто сгораешь. Так нельзя. Нужно поэтапно, с умом. Рационально.
— Рационально? — Алиса чуть повернула голову, глядя на него. — А к чему это всё, а? Все эти старания, бег по кругу, зубрёжка, тренировки? В этом городе слишком много слов и слишком мало смысла.
Матвей вздохнул, и раздражение всё-таки прорвалось в его голосе:
— Ты не понимаешь, какие тебе здесь даются возможности, Орлова. Тебя вытянули из дна. Ты могла бы… ты можешь сделать карьеру, получить образование, изменить свою жизнь. А ты...
Алиса вдруг усмехнулась — глухо, издевательски.
— «Изменить свою жизнь», — передразнила она. — Смешно. Вы все думаете, что если дать новой жизни красивую обёртку, то внутри всё станет другим. Только вот прошлое, Громов, не стирается. Оно внутри, как яд. И ты с ним просыпаешься. И засыпаешь.
Матвей сжал губы, отвёл взгляд, но не ушёл. Он не знал, чем можно вытянуть её из этой тьмы. Но он был уверен — она не должна оставаться там одна.
— НеоПолис открывает любые двери, — тихо, но твёрдо произнёс Матвей, глядя на Алису.
Её губы дрогнули, и через мгновение она рассмеялась — резко, почти истерично. Смех был как щелчок по нервам — колкий, обидный, неуместный.
— О, точно. Двери, возможности… А ты часом не рекламный проспект читаешь, Громов? — Она приподнялась на локтях, глядя на него с откровенной насмешкой. — Ты не понимаешь, что эти двери открываются не всем. Их открывают не за талант, не за силу воли — их открывают деньги. Связи. Фамилия.
Матвей чуть прищурился, сдерживая порыв обороняться, но она уже не остановилась:
— Ты — ботаник, родившийся с золотой ложкой во рту, воспитанный среди книг, хорошей еды и уверенности, что жизнь у тебя будет, потому что можно. А я? Я — ошибка в системе. Отброс. И ты, и такие как ты, даже если захотите — не поймёте. Потому что вы никогда не были на дне. Там, где люди не мечтают, а выживают. Понимаешь?
Он хотел возразить. Хотел сказать, что всё можно изменить, что она не права, что у неё есть шанс… Но слова застряли в горле. Потому что где-то в глубине он знал — в чём-то она действительно права.
В её голосе не было жалости к себе — только сухая, голая правда, сказанная человеком, который многое видел и больше не верит в сказки. Матвей отвёл взгляд, сжав губы. Он молчал. И от этого молчания Алисе вдруг стало ещё тяжелее.
Матвей усмехнулся, но в его взгляде не было веселья.
— Думаешь, у меня всё было идеально? — спокойно произнёс он. — Моя мать, Оливия, была той ещё охотницей за деньгами. Забеременела мной, чтобы удержать отца. Он, конечно, сразу всё понял. Развелся. Меня оставил себе. Она… исчезла. И, да, — Матвей пожал плечами, — была прислуга, были учителя, няни. Только никто из них не любил меня. Им платили. А отец… он был хорошим человеком. Но холодным. Строгим. Рядом, но как будто за стеклом.
Алиса резко села, её лицо перекосилось от злости:
— Ой-ой, бедненький несчастненький богатенький сыночек, — передразнила она. — Сломался под тяжестью золотых ложек? Правда? Страдал под пледом из кашемира, пока учителя Гарварда репетировали с тобой английский?
— Не говори так, — тихо сказал Матвей. — Я не сравниваю. У нас разные боли. Но это не значит, что моя не настоящая.
Он посмотрел на неё прямо, не мигая.
— Я не прощаю своей матери. И не идеализирую отца. Но я выбираю не быть их продолжением. Ты можешь тоже выбрать. Или сдаться.
Алиса на секунду замерла. Где-то в груди кольнуло — не от жалости к нему, нет. От того, что в его голосе прозвучало то, что она не ожидала услышать: понимание.
— А ты, значит, решил меня спасти? — с нажимом спросила она, в голосе всё ещё звучал сарказм, но уже тише, слабее.
— Нет, — ответил он просто. — Я просто не хочу, чтобы ты себя уничтожила. Ты стоишь большего. Даже если пока сама в это не веришь.
Алиса смотрела на него холодно — глаза как лёд, ни капли тепла, ни одного проблеска. Словно всё, что он говорил, отскакивало от невидимой стены, за которой она давно спряталась. И именно это больше всего раздражало Матвея.
Он отвернулся, провёл рукой по волосам, чувствуя, как в груди нарастает злость — на неё, на себя, на весь этот абсурд. Зачем он вообще что-то объясняет? Зачем доказывает? Пытается достучаться
