назад. Лицо его потемнело от внутреннего чувства вины, а голос стал тише, но не менее твёрдым:
— Знаете… Я ведь ещё и хотел извиниться, — он провёл рукой по затылку, будто пытаясь стряхнуть груз слов, — В НеоПолис мы берем ребят из самых разных социальных групп. Это наш принцип — давать шанс. На новую жизнь. На развитие. На выход из того, где было темно, грязно, и не по их вине.
Алиса молча смотрела на него, не двигаясь. Слова будто проникали сквозь кожу, вызывая болезненное, но живое эхо.
— Когда мы понимаем, что ребёнка воспитывают не родители, или когда они не участвуют в жизни, — продолжил он, — мы… ищем их. Привозим. Только на один день — показать. Не всегда, но иногда это работает. Иногда отец или мать, увидев, чего добился их ребёнок, меняются. А иногда — это просто акт… закрытия гештальта, что ли.
Он тяжело вздохнул, и впервые в его голосе послышалась усталость:
— В вашем случае… я забыл отменить эту просьбу. Забыл. Мы планировали… потом, когда вы окрепнете, когда сами захотите. Но время вышло, всё сработало по шаблону. И вышло — вот это.
Он замолчал.
Алиса стояла, сцепив пальцы в кулаки. Щеки горели от стыда — не перед ним, нет — а перед собой. Она снова почувствовала себя той девчонкой из триста шестой школы, которая мечтала просто исчезнуть.
— Я не ждал, что вы их сбросите с лестницы, конечно, — Алексей Иннокентьевич вдруг усмехнулся, коротко, без злобы. — Но, знаете… возможно, вы сделали то, на что у многих не хватает сил. Отрезали. До конца. А это тоже… шаг. Не все они красивые, но иногда — необходимые. Давайте я заплачу вам, в качестве извинений, — мужчина достал бумажник, но Алиса его остановила, сказав:
— Я не возьму денег. Сам факт, что меня оставляют в НеоПолисе огромный подарок.
Он кивнул и развернулся:
— Не сдавайтесь, Алиса. Никому. Даже самой себе.
И ушёл, оставив за собой ветер, тишину… и ту самую искру. Едва заметную. Как свет далёкой звезды, что всё равно освещает путь.
Глава 24
Прозвенел звонок, звонко и резко, срежиссировав окончание пары, как театральный гонг. Студенты зашевелились, загремели стульями, заговорили, засмеялись, покидая аудиторию. Но Матвей, собирая тетради, украдкой бросил взгляд на Алису.
Уже неделю она почти не разговаривала. Не смеялась. Не спорила. Не колола его своими острыми, меткими замечаниями. Просто сидела тихо, будто в ней отключили звук. Уходила сразу после пары, избегала компании, пропускала обеды. Даже глаза её, всегда живые, полные внутреннего огня, теперь были тусклыми, как пепел от давно сгоревшего костра.
Сейчас она встала — плавно, почти неестественно. Будто сомнамбула.
Пошла по коридору в соседний корпус, сгорбленная под тяжестью невидимого рюкзака. С каждым шагом казалась всё более бледной, как мел, отточенный до основания.
Матвей нахмурился.
— Алиса?.. — тихо позвал он, но та не обернулась.
И вдруг она резко остановилась. Схватилась за стену, как будто что-то сдавило грудь. В глазах потемнело. Мелькнули мушки. Зазвенело в ушах. И Алиса упала. Всё произошло за секунду, и именно Матвей оказался первым рядом. Он мгновенно кинулся к ней, опускаясь на колени, придерживая голову.
— Алиса! — Голос его дрогнул. — Алиса, чёрт возьми…
В коридоре послышались взволнованные возгласы и шум шагов. Но Матвей не обращал внимания. Он склонился над девушкой, проверяя пульс на шее — слабый, но стабильный. Лицо её было бледным, как фарфор, губы — чуть посиневшими. Парень держал её крепко, сжав пальцы на её руке — тонкой, холодной. Он не знал, слышит ли она его. Но всё равно сказал:
— Я не дам тебе сломаться, слышишь?.. Не дам.
Матвей подхватил Алису на руки с той же решимостью, с какой когда-то нес её после соревнований — только теперь в глазах не было иронии, ни доли шутки. Он бежал, почти не чувствуя веса, сердце стучало где-то в горле, и только одно било в голове, как мантра: только бы очнулась, только бы сейчас…
Рядом с ним другой студент уже мчался вперёд, крича:
— Врача! Быстро! Обморок в корпусе С-3!
Дверь в медпункт резко распахнулась. Марина Анатольевна поднялась с места, как боевая единица на посту, и коротко бросила:
— На кушетку!
Матвей молча кивнул, аккуратно опуская Алису на мягкую поверхность. Девушка едва дышала, щёки её оставались бледными, ресницы дрожали, но не открывались. Он сделал шаг назад и прислонился к стене у двери, не в силах уйти.
— Освободите место, молодой человек, — сказала медик, уже наклоняясь над Алисой, проверяя пульс, давление, зрачки. — Я сама…
— Я останусь, — негромко сказал Матвей. — Только… пусть она знает, что не одна.
Марина Анатольевна бросила взгляд на его лицо — упрямое, напряжённое, слишком взрослое для студента — и не возразила.
— Сиди тихо и не мешай.
Он кивнул и замер, не сводя глаз с Алисы. Она лежала неподвижно, как сломанная кукла, и что-то внутри него сжалось. Эта девчонка была бурей, ураганом, с характером на вес золота. И видеть её такой — безжизненной, безвольной — было невыносимо.
Алиса тихо застонала, веки дрогнули, и она слабо открыла глаза. Взор был затуманенным, рассеянным, будто она смотрела сквозь дымку.
— Ну наконец-то, — облегчённо выдохнула Марина Анатольевна, выпрямляясь. — Сейчас мы сдадим пару анализов, и всё будет ясно.
— Всё в порядке, — едва слышно прошептала Алиса, пытаясь отвернуться. Голос был хриплым, уставшим, словно выжатым насухо.
— Всё в порядке? — Матвей шагнул ближе, голос его звенел от злости, от страха, от бессилия. — Тебе голову на соревнованиях совсем отбили, Орлова? Со здоровьем не шутят. Это тебе не сочинения в пустоте писать — а если бы ты впала в кому?!
Алиса едва моргнула. Пустой взгляд скользнул по нему, не задерживаясь. В нём не было привычной дерзости, огонька, упрямства. Была только тишина. И пустота. Марина Анатольевна бросила короткий, но жёсткий взгляд на Громова.
— Матвей. Вон. Ты ей сейчас не помощник.
Он стоял ещё секунду, сжав кулаки, будто хотел что-то сказать, передумал и коротко кивнул. Поджал губы и вышел, прикрыв за собой дверь.
В коридоре он остановился, опёрся спиной о стену и выдохнул. Такое ощущение, будто его вышвырнули из собственного тела. «Она не должна сдаваться… не имеет права.» Но — как помочь тому, кто уже не верит,
