трассы на узкую, давно разбитую дорогу, ведущую в старую часть города. Подвеска застонала, фары выхватили из темноты покосившиеся заборы, сломанные качели, гаражи с облупленной краской и навечно закрытые киоски с мутными окнами.
Он знал, куда ехать. Потому что если Алиса где-то и могла оказаться, то только там — в своём личном аду, где прошло её детство. В квартире, которую она упоминала однажды вскользь, словно это был постыдный эпизод, который лучше не вспоминать. Дом с облупленной штукатуркой, выцветшими номерами на дверях, с площадкой, на которой пахло мокрым бетоном, кошачьими метками и чужими разборками.
— Ну только бы ты не была там, — выдохнул он, вжимая педаль сильнее. — Только бы не вернулась насовсем...
Но внутри он уже знал ответ. Это была не злость. Не бунт. Просто Алиса, как птица, что, излетавшись в чужом небе, возвращается на знакомые руины. Туда, где её не ждали. Туда, где когда-то было хоть что-то своё.
Матвей прибавил скорости. Ночь загустела, как масло, а туман полз по капоту, цепляясь за зеркала. И всё, о чём он думал в этот момент, — это чтобы она открыла дверь. Чтобы была там. И чтобы он успел.
Глава 26
Ночной ветер срывал с деревьев последние листья и кружил их по узким аллеям, усыпанным гравием и отмершей листвой. Кладбище дышало тишиной — густой, вязкой, будто сама земля затаила дыхание. Лунный свет падал неровно, скрывая часть лиц на потемневших фотографиях и заставляя мрамор поблёскивать, словно кто-то прикоснулся к нему холодными пальцами.
Алиса стояла перед скромной, но ухоженной могилой. На чёрной плите серебрились буквы — знакомые до боли.
«Орлова Анна Сергеевна.» Дата рождения и дата смерти
Она не двигалась, словно боялась, что если хотя бы дрогнет — разрушится окончательно. Только губы шевелились, почти беззвучно, едва касаясь тишины.
— Я очень по тебе скучаю, — выдохнула Алиса, и голос её дрогнул. — Ты ведь всегда знала, что сказать… Всегда.
Ветер прошелестел где-то сбоку, словно отвечая.
— Мне так не хватает тебя, бабуль, — продолжала она, с трудом сдерживая рыдания. — Я не справляюсь. Мне кажется, я опять всё испортила… Опять.
Ты бы, наверное, улыбнулась и сказала: "Ну и что? Зато сама выберешься, как всегда".
А я… я не знаю, как выбраться. Не знаю, как дальше жить. Не знаю, зачем.
Слёзы хлынули, и каплями одна за другой, тёплые, солёные, живые. Они падали на воротник куртки, впитывались в ткань, оставляя следы — такие же, как боль, которая впиталась в саму Алису. Боль, что расползалась по ней изнутри, разрывая душу тонкими иглами.
Она опустилась на колени, положив ладонь на холодный мрамор.
— Помнишь, ты говорила, что я сильная? Что всё смогу? А если нет?..
«Если больше не могу быть сильной?»
Ночь слушала молча. Листья шептались на деревьях, скрипнула вдали металлическая ограда. Алиса закрыла глаза. Её трясло от холода и рыданий, но она даже не пыталась встать. Она просто была там. Перед единственным человеком, который верил в неё без условий, без оговорок. Который никогда не назвал её хулиганкой, обузой, ошибкой.
— Скажи что-нибудь, бабуль... Ну хоть что-нибудь… хоть шепни...
И всё, что ей ответила ночь — это шелест деревьев. И ощущение — почти неуловимое — будто рядом кто-то есть. Кто-то добрый. Кто-то, кто любил её всегда.
Алиса вздрогнула — шаги были резкими, торопливыми, нарушившими вязкую, почти священную тишину кладбища. Она поспешно вытерла мокрые щеки рукавом куртки, глубоко вдохнула, будто пыталась втянуть обратно боль, и резко обернулась.
По гравию к ней шёл Матвей. Он остановился в паре шагов — сбившееся дыхание, прижатые плечи, прищуренные от ветра глаза. Он ничего не говорил — просто смотрел, будто в первый раз по-настоящему видел её. И в этом взгляде не было осуждения. Не было жалости. Только тишина и растерянность. И странная, болезненная мягкость. Алиса прищурилась, будто от света фар. Глухо, почти без эмоций, она спросила:
— Как ты меня нашёл?
Голос дрожал, но Алиса держалась — упрямо, привычно. Вся в занозах, как проволока. Но больше не убегала. Матвей сделал ещё пару шагов вперёд, и теперь они стояли почти вплотную — разделяло их не больше вздоха.
— Соседка твоей бабушки… — тихо сказал он, отводя взгляд в сторону могильной плиты. — Анна Сергеевна. Она сказала, где искать. Я поехал сразу. Не мог не поехать.
Алиса чуть качнула головой, криво усмехнувшись:
— Ага… Герой в белом пальто.
— Нет, — перебил Матвей, почти шёпотом, но твёрдо. — Не герой. Просто… не мог остаться.
Молчание легло между ними, тяжелое, насыщенное всеми несказанными словами. Листья шуршали под ногами, а где-то вдалеке глухо залаяла собака — будто напоминая, что мир продолжает вращаться, несмотря на всё, что происходит в душах.
Алиса медленно опустила взгляд на могилу.
— Это единственный человек, — сказала она, почти не дыша, — кто был за меня. Всегда. Кто верил, даже когда я делала полный бред. Кто обнимал, даже когда я огрызалась. Я… не знаю, как дальше.
Матвей чуть нахмурился. Он не знал, что сказать. Умные фразы казались здесь неуместными, фальшивыми. Но, не раздумывая, он сделал последнее движение — медленно, почти нерешительно, обнял её. Алиса не сопротивлялась. Просто стояла, как израненное животное, прижавшись лбом к его плечу. И вдруг сдалась. Не громко, не истерично — просто позволила себе тихо плакать. Без борьбы. Без масок.
Матвей держал её крепко, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет. Станет ветром. Или болью. Или вовсе рассыплется.
Алиса стояла в его объятиях до тех пор, пока сердце не забилось ровнее, пока слёзы не иссякли и не осталась только тихая, звенящая усталость. Она чуть отстранилась, выдохнула, опуская голову, и слабо вытерла глаза рукавом.
Матвей бережно взглянул на неё, не говоря ни слова. Его спокойствие будто передавалось ей.
— Поехали домой, — негромко сказал он, почти шёпотом, как будто боялся спугнуть хрупкий покой, который только-только начал в ней проклёвываться, как росток сквозь асфальт.
Алиса кивнула.
— Только... — она бросила на него уставший, но уже не такой колючий взгляд, — ты этого не видел.
Голос был хрипловат, но с налётом той самой упрямой Алисы, к которой он уже успел привыкнуть. Матвей криво усмехнулся и тоже кивнул.
— Разумеется. Ничего не было.
Они вышли с кладбища медленно — будто каждый шаг отдавался эхом в холодной ночи. Луна
