на кухне не запахло горелым. Я забыла про ужин.
— Ой! — я вырвалась из объятий и побежала выключать плиту.
Кирилл пошел за мной. Мы смотрели на подгоревшую еду и вдруг начали смеяться. Это был нервный, облегченный смех.
— Ну что, придется заказывать пиццу? — спросил он, вытирая слезу.
— Похоже на то, — я кивнула, все еще смеясь.
— Зато вместе.
— Всегда вместе, — он улыбнулся мне, и в его улыбке снова была та самая, непоколебимая уверенность.
Пока мы ждали пиццу, телефон снова завибрировал. Одно короткое сообщение от Степана.
«Значит всё серьезно. Хорошо. Прощай, Маша. Будь счастлива».
Я удалила переписку. Не с злостью, а с легкой грустью. Как будто закрыла последнюю страницу старой книги, которую больше не буду перечитывать.
— Все кончено? — спросил Кирилл.
— Да, — я положила телефон на полку.
— Окончательно и бесповоротно. Теперь только вперед.
— Тогда вперед, — он взял мою руку.
— К нашей пицце. И к нашей жизни.
И я знала, что это был правильный выбор. Самый правильный в моей жизни. Потому что настоящее счастье — это не красивые слова и не обещания начать все сначала. Это тот, кто остается с тобой, когда ужин подгорает, и тот, с кем даже простая пицца кажется самым лучшим ужином на свете.
Глава 30
Мы сидели в нашем любимом маленьком кафе, том самом, куда мы приходили во все важные моменты. За окном кружились первые снежинки, предвещая скорую зиму.
Мы пили горячий шоколад и молча смотрели друг на друга. После всей истории со Степаном между нами повисло неловкое молчание, которое нужно было развеять.
Кирилл первым нарушил тишину.
— Знаешь, я все думаю о том, что случилось. О тех сообщениях.
Я вздохнула, отодвигая свою кружку.
— Я знаю. И мне жаль, что я так среагировала. Я не должна была сомневаться.
— Нет, — он покачал головой.
— Ты имела право сомневаться. Это же твое прошлое. Оно всегда будет частью тебя. И я… я, наверное, повел себя как ревнивый идиот.
— Ты повел себя как человек, который боится потерять то, что ему дорого, — поправила я его.
— И это… это даже мило.
Он улыбнулся, но в его глазах была серьезность.
— Маш, я хочу спросить тебя кое о чем. Честно. Без обид.
— Спрашивай.
— Ты… ты когда-нибудь сожалеешь? О том, что все сложилось именно так? Что ты выбрала меня, а не… — он не договорил, но я поняла.
Я задумалась. Честный ответ требовал честного размышления.
— Иногда, — тихо сказала я.
— Очень редко. Когда у нас совсем нет денег до зарплаты, и мы едим макароны с маслом. Или когда я вижу фотографии бывших однокурсниц в дорогих ресторанах и на курортах. В такие моменты какая-то маленькая, глупая часть меня шепчет: «А ведь могло бы быть иначе».
Я видела, как он напрягся, но продолжала.
— Но это длится секунду. А потом я вспоминаю, как мы с тобой в прошлом месяце три часа собирали тот самый книжный шкаф и чуть не поссорились из-за криво прикрученной полки. И как потом смеялись над этим. Я вспоминаю, как ты принес мне горячий чай, когда я простудилась, и сидел рядом, пока я не заснула. Я вспоминаю наши вечера на этом самом диване, когда мы просто молчим, и мне так хорошо. И тогда я понимаю — нет. Я ни о чем не жалею. Ни на секунду.
Его лицо озарилось таким облегчением, что стало светло вокруг.
— Правда?
— Правда, — я кивнула.
— Потому что все то, другое — это картинка. Красивая, глянцевая, но пустая внутри. А то, что у нас с тобой… Оно может быть неидеальным, где-то потрепанным, но оно настоящее. И оно мое. Наше.
Он протянул руку через стол и взял мою.
— А знаешь, о чем я думаю? Я думаю, что все, что случилось — и Степан, и та вся история — было нужно. Чтобы мы с тобой нашли друг друга. И чтобы ты поняла, чего на самом деле хочешь. А иначе… иначе мы могли бы просто быть двумя однокурсниками, которые иногда видятся в универе. И все.
— Возможно, ты прав, — я улыбнулась.
— Может, это была такая… суровая проверка на прочность. И мы ее выдержали.
— Выдержали, — он согласился.
— И знаешь что? Теперь я почти благодарен этому придурку. Потому что из-за него ты сейчас здесь, со мной. И мы можем вот так сидеть и говорить обо всем на свете.
Мы замолчали, слушая, как за окном воет ветер. В кафе было тихо и уютно.
— А ты не боишься? — спросила я его.
— Что он может еще появиться? Написать? Попытаться что-то доказать?
— Нет, — Кирилл покачал головой.
— После твоего последнего сообщения я понял — он получил свой ответ. Окончательный. И люди, которые умеют так искренне просить второй шанс, обычно умеют и принимать отказ. Он ушел. Навсегда.
— Надеюсь, ты прав, — я вздохнула.
— Просто… я не хочу больше никакой драмы. Я так устала от нее. Я хочу тишины. Спокойствия. Нашей обычной жизни.
— Она у нас и будет, — он пообещал.
— Никакой драмы. Только мы, наша квартира, наша работа и наши планы. Скучно и предсказуемо.
— Это самое лучшее, что я могу представить, — искренне сказала я.
Мы расплатились и вышли на улицу. Снег шел уже по-настоящему, большими хлопьями. Город за ночь побелел и притих.
— Гулять пойдем? — предложил Кирилл.
— До дома недалеко. Посмотрим на первый снег.
— Давай, — я надела капюшон и взяла его под руку.
Мы шли по пустынным улицам, и снег хрустел под ногами. Было так тихо, что казалось, будто весь мир замер вместе с нами.
— О чем думаешь? — спросил Кирилл, заметив мое задумчивое выражение.
— Думаю… о будущем, — сказала я.
— О нашем будущем. Каким оно будет через год? Через пять? Мы все еще будем жить в этой студии? Ты все еще будешь работать бариста? А я в книжном?
— А что плохого в этом? — он пожал плечами. — Мы будем вместе. А все остальное… не так уж важно. Мы можем переехать в другую квартиру. Я могу найти другую работу. Ты — тоже. Главное, чтобы мы были рядом.
— Ты прав, — я прижалась к его плечу.
— Главное — это мы. А все остальное приложится.
Мы дошли до нашего дома и поднялись в квартиру. В прихожей пахло нашими духами, едой и чем-то еще, что я уже узнавала как запах дома. Нашего дома.
Пока мы стряхивали с себя снег, Кирилл вдруг сказал:
— Знаешь, а давай заведем кота. Прямо сейчас. Нет, не прямо сейчас посреди ночи, но… в ближайшие
