class="p1">Голова гудит, и я почти физически ощущаю: это плохая, очень плохая идея.
– Нет! – пищу. – Маргош, он же меня убьёт! Похоронит где-нибудь в парке возле белочки…
– Не убьёт. Не сможет, – уверенно отрезает она. – Решайся давай. Потому что статью нужно прислать до завтрашнего вечера.
– Но… Может завтра тогда…
– Завтра у меня дела. Брат попросил помочь кому-то там с переводом. Опять он в какие-то проблемы вляпался… Плевать. В общем, я считаю, что статься – лучшая идея. Пишем или нет?
Я зависаю. Во мне всё рвётся на части. С одной стороны – это и правда хорошая мысль.
Поднять шум, привлечь внимание, сделать так, чтобы на Барса смотрели не только его охранники и собутыльники, а весь город.
Чтобы он не мог шагнуть без того, чтобы кто-то не записал, не выложил, не закричал. Может, это действительно шанс.
Но другая часть меня воет от страха. Потому что это – Барс! Он достанет. Прижмёт. Ещё злее станет.
И если узнает, что я приложила к этому руку – мне конец. Прям конец-конец.
Хочу согласиться, хочу бежать. Я и хочу, и боюсь одновременно. Сомнения колют кожу изнутри, сердце будто режут ножом.
Растерянность нарастает с каждым вдохом, не знаю, куда деться.
Словно стою на краю обрыва, решаюсь: прыгнуть или отойти назад.
Но за спиной – тоже пропасть.
– Ладно, – шепчу и сама пугаюсь собственного голоса. – Хорошо. Давай напишем эту статью.
Глава 24. Барс
Заебался. Сука, последние дни – пиздец какой. Голова гудит, руки зудят, будто всё время в крови по локоть.
Спать толком не спал, жрал на бегу. А внутри всё равно зверь рычит – мало. Ему всегда мало.
Какая-то сука решила отжать груз. Мой груз. То, что я контролировал. Моих людей хотели обойти.
Ебанутые, блядь. Не понимают, с кем связались. Хорошо, Карим вовремя подсуетился, слухи принёс.
Я и среагировал. Мгновенно. Вовремя. Разнесли этих уёбков нахуй. На куски. Кровь по асфальту, вопли – музыка для ушей.
Хотели провернуть за спиной, пока я в больничке числился. Сука, хорошо, что успел.
Пташку отпустил – и сразу по делам. Надо было рвать сук.
А потом – разбираться с проверкой, которую в больничку запустили. Поэтому и двинул туда после встречи с Самойловым.
А не в отель пташку потащил.
Стукнули мне, что левые придут. Реально ли я в больничке латаюсь или по своим делам шастаю.
А по факту – это не просто так было. Хотели меня в четырёх стенах удержать, пока груз отжимали.
Чтобы я, сука, не успел. План у них был хитрый. Красивый даже. Но хуй им в глотку, а не победу.
Сорвался. Решил с ними всё. Никто даже пикнуть не успел, как я их размотал.
И с проверкой разобрался. С трудом, но решил вопрос. Подмял всех под себя. Победу зубами вырвал.
И от этого охуенное чувство в груди. Гудит, разгорается. Мотор живит, чтобы дальше рвать.
Вот в такие моменты – когда на грани играешь и всех на колени ставишь – чувствуешь, что что-то да значишь.
– Кофе, – адвокат протягивает мне стаканчик, руки дрожат. – Скоро наше заседание.
– Ага, бля, – скалюсь, отпивая. – У Закирова когда заседание?
– В то же время, я узнавал.
– Рядом?
– В одном крыле, но…
– Встречу организуй.
– Барс, это не так легко. Тем более спонтанно…
– Я сказал – организуй. Чего тебе непонятно, блядь?!
Рявкаю, а адвокат тут же дёргается. Смотрит на меня испуганно, папку в руках сжал.
Адвокат подскакивает, закивает, бормочет, что всё сделает, что всё решит, и вылетает за дверь, будто ему жопу керосином поджигают.
Я усмехаюсь, скалясь ему вслед. Сука, этот адвокат не первый год с моей семьёй работает. Не первого Тарнаева защищает.
А всё равно трясётся. Каждый раз, как я повышаю голос – у него глаза бегают, ладони мокрые.
Делаю глоток ядрёного кофе, оглядываюсь. Комната содержания в суде – говно галимое. Мелкая, тесная, стены облупленные, лавка скрипучая.
Но зато – в суде. А это то, что сейчас для меня значение имеет. На остальное похер.
Адвокатишка намутил быстро нужное заседание. Законный повод, чтоб выдернуть меня из тюряги.
Трусливый он, но толковый. Придумал легенду: родственник болеет, надо на время отпустить.
Родственничков у меня по отцу хватает, нашли, кому нужные справки организовать.
Теперь осталось дождаться решения. Выйти нужно мне, хотя бы на пару дней.
Чтобы окончательно разобраться с суками, которые на мой товар покусились. Всё кодло выжечь нахрен.
Чтобы у них даже мысли не возникло сунуться в мои дела.
Напомнить всем надо, кто я и почему меня боятся.
Но время поджимает. Надо быстро всё решить. Обычно такие «увольнительные» через начальника колонии решаются.
Быстро и без проблем.
Но в тюряге сейчас полный бардак. После перестрелки все смотрят, все уши навострили. Разборки идут, проверяют, что и как случилось.
Начальник под колпаком, шаг влево – сразу головы полетят. Он сейчас не сможет организовать мне ничего. А в суде – свои люди.
Тут проще, всё быстро делают. Бумажка, подпись, заседание – и всё, я уже на улице.
Но как же, сука, бесит, что это всё проворачивать надо. Что ограничен в передвижениях.
А ограничения я ненавижу.
Глаза режет злость, кулаки сами сжимаются. Всё вокруг бесит. Медленно двигаются. Слишком много шёпотов.
А мне нужно сейчас, сука. Сейчас!
Бизнес надо держать зубами. А держать его могу только я. Друзья есть, но у них свои дела.
А родным – хуй доверю. Не подпущу и близко. Пусть даже не смотрят в сторону моего дела.
Они, сука, всегда по себе жили. И я по себе. Так меня братья кровные научили: семье нихуя нельзя верить.
Они тебя первым же ножом в спину ткнут, как только повернёшься.
Потому что по крови близкие – а по сути, самые подступные враги.
Я всегда особняком был. Чётко понимал расстановку в нашей семье. Остальные Тарнаевы – между собой командой. Я – отдельно.
– Самир Ильдарович, – в комнату заглядывает адвокат. – Договорился. Но идти нужно сейчас.
– Ну так и чего мы ждём?
Я поднимаюсь, делаю глоток кофе. Горечь раскатывается по языку. Смакую.
Курить охота. Но нельзя. Тут всё напичкано датчиками, зашипит сразу, как только дым в воздухе повиснет.
Дерьмо собачье, а не место.
Идём по коридору. Веду шеей, ощущая зуд под
