чистокровным туром — тот бы с людьми не ужился, но, похоже, родившая его буренка любила отбиваться от стада и заходить в лес. Хозяевам, впрочем, это пошло только на пользу: такой бычок точно мог улучшить таветскую породу коров, не отличающуюся изначально крупным размером.
Увидев гостя, бык поднял лобастую башку от наваленного перед ним горкой сена, фыркнул и подвигал копытом, будто хотел что-то им раздавить, но иной агрессии не показывал — видимо, рогами и мясом в отца пошел, а кротостью — в мать. Понятно, почему его стойло расположили прямо напротив ворот — за таким вожаком стадо шло безропотно и охотно, и быка имело смысл выпускать на выгон первым.
Человек, осторожно, тихо и неторопливо ступая, прошел так, чтобы оказаться у следующего стойла, где мирно жевала свою жвачку обычная буренка. Взгляда от быка, тем не менее, он не отрывал, да и животное, кажется, опасалось выпустить из вида незнакомца, косясь на него большим темным глазом.
Шум боя приближался. Крики раненых, боевые вопли людей и хуршей, звон и треск оружия, казалось, с каждым мигом были всё ближе и ближе к коровнику. Скульрады явно отходили в центр селения под натиском жуткого врага, и, по прикидкам странника, через минуту он вполне мог оказаться прямо в гуще схватки.
Арнульф отбивался от наседающих хуршей умело и беспощадно. Трех дикарей сразил его топор, да еще двум отрубил руки, да четырех нелюдей навек упокоило копье Рутхильды. Но врагов было слишком много. Гораздо больше, чем обычно приходило к их селению — Арнульф не понимал, что могло заставить прийти сюда, наверное, с сотню, а то и больше, этих полузверей. Да не просто прийти, а сражаться яростно, отчаянно — будто хуршам вдруг стало понятно, как должен биться истинный воин. В прошлые набеги хуршы, получив отпор и потеряв десятую часть от своих, разворачивались и уходили в лес, искать более простую добычу — а тут, потеряв, наверное, четверть, если не больше, продолжали упрямо переть, несмотря на потери. Скульрады тоже теряли людей — не меньше, чем жуткий враг: всё же хурш намного превосходит в силе человека, и таветы сейчас держались только за счет сплоченности и умения сражаться единым строем. Однако усталость и раны грозили тем, что вскоре от защитников селения не останется никого. Вот падает под ударом огромной хуршьей дубины Кромо — старший дружинник скульрадов, лучший боец, кого знал Арнульф; не спасла Кромо даже его кольчуга, которой он по праву гордился. Вот ломается копье у Дагмара, друга Арнульфа — и воин, бросив обломок оружия в морду хуршу, вынужден быстро отбежать назад, чтобы обнажить меч — но преследующий его хурш настигает Дагмара и толкает его всем весом в спину, отправляя лицом в землю и наступая сверху.
На самого Арнульфа наседает огромный, больше других соплеменников, звероподобный дикарь. В отличие от сородичей, он носит на голове что-то вроде шапки, криво сшитой жилами из обрывков шкур, как и вся одежда хуршей. Вот он поднимает топор — настоящий, железный, явно таветской работы — легко занося его для косого удара от плеча. Рутхильда привычным движением посылает из-за спины Арнульфа копье, направив его в грудь хурша — но дикарь отводит удар рукоятью топора! В удивлении Арнульф невольно раскрывает рот: обычно хуршы, видя направленный в них удар, либо подставляют под него толстошкурую руку, либо пытаются схватиться за оружие врага — а тут дикарь сражается, как настоящий умелый воин!
Странник сделал аккуратный шаг вперед, оказавшись совсем рядом с быком. Ладонь человека медленно, неторопливо, спокойно легла на шею животного, оглаживая шерсть. Бык шумно выдохнул, но недовольства не проявил и руку не скинул. Человек шагнул еще ближе, ступня его оказалась рядом с мощным копытом. Ладонь аккуратно прошла по бычьей шее выше, огладила основание огромного рога и легла на выпуклый лоб зверюги.
Странник прикрыл глаза и что-то тихо зашептал — настолько тихо, что слышал его только бык.
Отразив укол Рутхильды, едва удержавшей копье после такого движения, хурш бьет топором — Арнульф успевает подставить щит, но сила удара настолько чудовищна, что щит трещит, а рука скульрада сразу немеет, опускаясь плетью. От следующего удара полузверя Арнульфа теперь может защитить только кольчуга — но воин понимает, что не станет она серьезной преградой для топора в нечеловечески мощных лапищах. Остается только одно — уйти из-под следующего удара шагом назад и в сторону; главное, чтобы Рутхильда поняла этот маневр без объяснений. Арнульф шагает назад в тот миг, когда топор уже готов обрушиться на его плечо — и Рутхильда не подводит, отпрыгивая в сторону и посылая копье в бок хурша, под ребра.
Со страшным треском и грохотом разлетаются на доски ворота коровника. Могучий черный тур с горящими алым цветом глазами, грохоча копытами, выбегает наружу. Он на миг замирает, задирает к небу голову, и из его глотки раздается вовсе не коровье «му-у-у» — а протяжный низкий гул, в котором слышны небывалые для быка рычащие ноты. Не бычий это рёв — а гул боевого рога в руках гиганта.
Воины оборачиваются на этот звук — и хуршы, и скульрады. Бык, извергая ноздрями пар, обводит всё перед собой медленным, тяжким взглядом, роя землю копытом… и берет разбег. Поначалу его движение обманчиво медлительно, но с каждым шагом он всё ускоряется — и вот уже земля ощутимо дрожит, когда мощный зверь переходит едва ли не в галоп. И люди, и хуршы смотрят на него с растерянностью и опаской — такой мощи не убоится разве что совсем не ведающее страха создание.
Люди успевают уйти с дороги зверя, а более медлительные хурши — нет.
Первого хурша, оказавшегося у него на пути, бык даже не заметил, просто сбив массой на землю и стоптав, не останавливаясь. Второго дикаря, замахнувшегося на быка каменным топором, зверюга надел на рог, пробив туловище насквозь; коротко мотнув головой на бегу, он скинул мешающее тело. Третьего, предусмотрительно отошедшего на шаг в сторону, бык на бегу угостил боковым ударом рога в голову, сломав дикарю шею.
Мощный зверь чуть замедлил шаг, вращая лобастой башкой и выискивая новую цель.
Первым поняла, что происходит, Рутхильда.
— Он с нами! — громко заорала она, — наш Муунир, наш рикс стада, решил помочь нам!
До скульрадов, всё ещё опасливо глядящих на зверя, дошло не сразу — многие всё еще держали щиты против быка, будто щит тут мог хоть чем-то помочь.
Зато дошло до хуршей, звериным чутьем понимающих опасность, исходящую от рогатого
