не великий ценитель картин, скульптур и стихов…
Губы женщина, сидящей напротив, дрогнули, продемонстрировав заговорщицкую улыбку. Капитан понимающе хмыкнул:
— Ну, хорошо. Я не могу наверняка судить, сулит ли ему стезя искусства успех и признание. Но ты хочешь толкнуть внука на стезю воина. Даже не воина — мстителя. Зачем, Милица?
— Его отец и мать погибли. Два его дяди и одна тётка тоже. Двоюродная сестра была изнасилована и сошла после этого с ума. Сейчас бедная девочка в Берово, и останется там в обители Архангела Михаила до конца своих дней, если только не случится чуда. Ещё одна тётка с двумя своими дочерьми бежала из страны, и бежала так отчаянно, что остановилась только в Петербурге, где до неё уж никак не смогут добраться посланцы Франца Иосифа. Впрочем, я не думаю, что император вообще знает о существовании этой моей невестки. Ирония судьбы, не правда ли? — старуха склонила голову набок, глядя на прогуливающихся на противоположной стороне канала венецианцев. Двое юношей, остановившись у входа на мост, беседовали и перешучивались с двумя девушками, и до сидящих на балконе доносились отрывочные фразы и весёлый смех.
— В чём же ты видишь иронию?
— В том, что мой род — дети, невестки, внучки — был уничтожен человеком, который даже, скорее всего, не подозревает о существовании каких-то там Владичей. Когда-то предки моего покойного мужа носили гордый титул стражей Морских ворот Котора, а теперь этот титул звучит как насмешка, потому что к воротам Котора ни одного из нас и на пушечный выстрел не подпустят.
— И теперь, потеряв всех родных, в могиле или в разлуке, ты готова пожертвовать внуком?
— Он не станет жертвой, если его обучишь ты.
— Хорошо. Он не станет лёгкой жертвой. Но что насчёт его собственных желаний, стремлений? Пятилетний мальчик ещё толком не понимает, чего он хочет и что за жизнь его ждёт.
— Он сможет изменить свою судьбу, если этого захочет, — поджала губы Милица, и чуть вздрогнула, когда сухощавая, в узелках вен, ладонь капитана хлопнула по столу.
— Не сможет! — отчеканил Вук. — Тот, кто прикасается к крови, уже никогда не сможет повернуть назад. Ты это знаешь не хуже меня, Милица Деянович. Стефан написал, как ты управилась с тем, кто вас преследовал.
— Стефан слишком много болтает, — фыркнула старуха.
— Допустим. Это к делу не относится. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду: мальчик, даже уйди он от меня недоучкой, всё равно будет обречён на ту судьбу, к которой мы — и ты, и я — его подтолкнём. И чем это всё закончится — никто не знает. Может быть, он в самом деле покончит с теми, кто приложил руку к падению твоего рода, — эти два слова капитан выделил голосом, и женщина напротив быстро взглянула на него, но тут же снова отвела взгляд. — Хотя гибель безымянного австрийского офицера не вернёт из могилы твоих сыновей и невесток. А может статься, что мальчик даже не доберётся до этого офицера, и его пристрелят где-нибудь по пути в Котор — хотя бы даже родственники того, кого ты оставила лежать на берегу. Я, конечно, с нашей юности не бывал в родных краях, но что-то мне подсказывает, что традиции кровной мести там всё так же в моде.
— Это не мода, — теперь в голосе Милицы зазвучали упрямство и раздражение. — И это не вопросы чести. Это — кровь. Он рождён господарем, а значит, от рождения наделён не только правами, но и обязанностями. Пусть простолюдины возятся с красками и чернилами, а этому мальчику суждено вести за собой людей. Как любому из нас.
— Далеко не всякая попытка вести за собой людей заканчивается для этих самых людей благом. Я бы даже сказал, что успешных попыток кратно меньше, чем провальных, — Вук скептически хмыкнул и, оставив ложечку в чашке, потянулся к серебряной подставке из трёх расположенных друг над другом тарелочек, закреплённых на общем стержне. Оторвав от кисти, лежавшей в верхней тарелочке, одну виноградину, капитан закинул её в рот, тщательно прожевал и только потом решительно кивнул:
— Хорошо. Будь по-твоему. В конце концов, я уже достаточно стар, чтобы не дожить до того дня, когда мне придётся раскаиваться в этом решении. А, может, даже и просто до конца обучения. Потребуется примерно десять лет, чтобы раздуть из тлеющих в нём искорок настоящее пламя, но я сделаю это.
— Благодарю тебя, — вполголоса проговорила Милица, склоняя голову.
* * *
Дни сливались в месяцы, месяцы составляли годы. Над венецианскими каналами всходило и снова закатывалось солнце, в стены старого дома били осенние дожди и холодные зимние ветра. Случалось, что город укутывался на день-другой в снежное покрывало, но чаще бывало, что нагонная волна, идя по каналам, на несколько недель поднимала их уровень, и тогда набережные и первые этажи домов уходили под воду. В такое время Вук, Милица и Драган переселялись на верхние два этажа, уступая первый морю. После наводнений в нижних комнатах долго пахло сыростью и нечистотами, и капитан Балач, равнодушно пожав плечами, нанимал нескольких рабочих, чтобы они вычистили как следует пострадавшие комнаты и заново оштукатурили их.
Старик строго следовал данному слову, и последовательно обучал мальчика дару и проклятью крови, действительно раздувая те искорки, что, благодаря благородному происхождению, были в нём от природы. Выдающихся способностей в этой области у Драгана не имелось, здесь Вук оказался совершенно прав — но зато юный Владич показал себя как усердный и старательный ученик. Там, где кое-кто из прежних воспитанников брал наглостью, или даже просто верой в свою удачу, мальчик предпочитал последовательность. Он словно шаг за шагом взбирался по очень длинной лестнице, и Балач порой только диву давался, насколько у Драгана хватало терпения методично, день за днём, придерживаться однажды выбранного пути.
Впрочем, капитан не знал о том, что как минимум раз в месяц его воспитанник просыпается посреди ночи с бешено колотящимся сердцем, а потом долго лежит — иной раз до самого рассвета — с широко раскрытыми глазами, уставившись в потолок и не в силах больше уснуть. Потому что стоит только прикрыть глаза, как вспышками встают перед ним впечатавшиеся в память образы: одинокая замшевая туфелька, почти соскользнувшая с безжизненной ступни, и украшенный серебром пояс, исчезающий за высоким бортом подводы. А следом — вспышки ружейных выстрелов, расплывающийся, заполняющий целый мир алый цвет крови, и далёкое эхо вечного бесстрастного: «Смотри!».
Иногда сразу после такого пробуждения тело начинал сотрясать мелкий противный озноб, который было невозможно унять, как Драган ни
