старался. Сначала по коже будто бежали мурашки, но вскоре они усиливались, и вот уже пальцы рук и ног, а за ними и сами руки и ноги, подёргиваются и подрагивают, словно его бьёт лихорадка. Вот зубы, как ни стискивай их, начинают выстукивать барабанную дробь, а в ушах ухает, отдаётся глухим набатом собственное сердце. Длилось это всего минуту-другую и отступало внезапно, как отхлынувшая морская волна, оставляя после себя только усталость и опустошённость.
Иногда мальчик, выбравшись из постели, открывал окно, и подолгу стоял возле низкого подоконника, разглядывая раскинувшееся над городом небо. Звёзды казались ему глазами далёких небесных зверей, а луна — старым другом, потому что она светила не только здесь, над Венецией, но и там, над Котором. Над родной для него землёй, облик которой с каждым годом всё больше выветривался из памяти господаря Владича.
Глава 4. «Князь Пожарский»
Кролик был пушистым и тёплым. Он доверчиво позволил взять себя в руки и принялся обнюхивать куртку мальчика. Тот же, держа на руках зверька, недоумённо посмотрел на наставника, но почти сразу недоумение на лице сменилось испугом.
— Да, — кивнул капитан Балач, подтверждая догадку ученика.
— Я не смогу, — неуверенно произнёс Драган, невольно опуская голову и вглядываясь в большие глаза кролика.
— Посмотри на меня.
Зверёк прижал уши и, похоже, вознамерился задремать на руках маленького человека.
— Посмотри на меня, мальчик.
Мальчишечьи глаза встретились с глазами старого моряка.
— Это необходимо. Ты не узнаешь, что такое кровь, пока не коснёшься крови. Сейчас это кровь животного, но у человека она тоже красная, а тебе, может быть, придётся когда-то убить человека. Или ты предпочтёшь умереть сам?
Десятилетний Драган снова посмотрел на зверька и прерывисто вздохнул, не зная, что ответить. Кролик закрыл глаза.
— Посмотри на меня, господарь Владич.
Это обращение заставило ученика вздрогнуть. Снова взгляд его встретился со взглядом наставника.
— Каждый выбирает сам, каким ему быть — жестоким или милосердным. Этот выбор никто не может отнять и никто не может сделать его за тебя. Ты помнишь, чему я тебя учил?
— Да, — тихо пробормотал Драган.
— Не слышу.
— Да!
— Убивай, если требуется, но убивай без жестокости, — отчеканил наставник, протягивая ученику свой кортик. — Боль, страх, мучения отдают гораздо больше силы, но эта сила чаще всего сжигает того, кто пытается ею овладеть. Сжигает дотла. Исключения бывают, но крайне редко. К тому же, — капитан Балач провёл рукой по прижатым ушам кролика, на миг задержал ладонь на пушистой спине, — если ты убиваешь без ненависти, быстро и чисто, однажды ты сумеешь договориться со своей совестью.
Мальчик, сжав в ладони рукоять кортика, непонимающе нахмурился. Старик невесело усмехнулся:
— Отнятая жизнь — это всё равно отнятая жизнь. Даже если это жизнь заклятого врага.
Узловатые пальцы цепко впились в загривок кролика, и в ту же секунду Драган, прикусив губу, чтобы не закричать в голос, полоснул кортиком по горлу зверька. Следом мальчик резанул лезвием по собственной ладони — от волнения глубже, чем требовалось — и мир вокруг него взорвался, рассыпаясь на мириады осколков, как рассыпается ударившаяся о каменный пол стеклянная ваза.
* * *
— Спит, — коротко пояснил Вук, неспешно зажигая свечи в массивном подсвечнике.
— Как всё прошло?
— Лучше, чем я ожидал.
— Он справился? — Милица с тревогой всматривалась в лицо капитана. Балач передёрнул плечами:
— Справился, конечно.
— Тогда почему ты такой?
— Какой?
— Недовольный.
Старик хмыкнул, искоса поглядел на собеседницу, потом медленно прошёл к креслу и тяжело опустился на мягкие подушки.
— Пожалуй, пора обзавестись тростью, — пожаловался он. — Ноги стали плохо слушаться.
— Дело ведь не в ногах.
Капитан поморщился, массируя ладонью правое колено — слишком тщательно и демонстративно, чтобы Милица поверила, будто колено в самом деле доставляет ему столько хлопот.
— Помнишь, когда вы приехали, я предупреждал тебя, что мальчик слаб?
— Конечно.
— Сейчас я могу добавить к этому, что он боится.
— Чего? — непонимающе заморгала старуха.
— Крови. Он попросту боится вида крови. Когда сегодня он резал кролика, то чуть не потерял сознание. Может быть, это пройдёт со временем, а, может, не пройдёт никогда.
— Я могу чем-то помочь?
Балач покачал головой:
— Лучшее, что ты можешь сделать — не вмешиваться. И, пожалуй, не быть к нему чрезмерно строгой. Наши занятия и без того выматывают мальчика, а если ему ещё приходится сталкиваться с холодностью с твоей стороны, это тяготит вдвойне. Уж я-то знаю, — чуть тише добавил Вук и отвернулся, разглядывая пляшущие на лёгком сквозняке огоньки свечей.
— Меня так воспитали, — Милица, обняв себя за плечи, принялась расхаживать перед большим столом на массивных резных ножках, который обычно накрывали только к обеду. — И своих сыновей я воспитала так же. Лишняя нежность ослабляет душу.
Капитан фыркнул и старуха с удивлением оглянулась на него.
— Какая чушь, — заметил Балач, принимаясь разминать левое колено. — И какое счастье, что твой внук — это всё-таки не твой сын.
— О чём ты?
— О том, что он успел узнать нежность материнской любви. Да, мальчик боится крови, и потому действует несколько торопливо. Он выполняет порученное с таким же отчаянием, с каким бросаются в заранее проигранный бой. Но он в него всё-таки бросается.
Милица остановилась, размышляя над словами капитана.
— А когда он уже там, внутри — начинается совершенно другая песня, — многозначительно добавил Балач. — Если я проживу достаточно долго, чтобы завершить его обучение…
— То что?
— То я ещё, возможно, возьму назад свои слова о его слабости.
* * *
Двенадцатилетний подросток и его наставник возвращались из школы навигаторов, куда сегодня официально был зачислен молодой сеньор Гаспар Вакка, уроженец Сардинии, прибывший, чтобы пройти трёхлетнее обучение гардемарина. В худом высоком пареньке с тёмными волосами и сосредоточенно нахмуренными бровями не осталось ничего от пятилетнего мальчишки, убежавшего с бабушкой из разорённого поместья. Изменились даже глаза: в карих радужках перестал появляться страх, редко стала мелькать в них и нерешительность. Чаще всего взгляд молодого господаря Владича был спокойным и внимательным, но при этом совершенно бесстрастным.
Как и пророчил капитан Балач, мальчик перестал бояться крови. Внутренне он не испытывал никакой приязни к необходимости резать кроликов, кур или молочных поросят, но рассматривал это именно как необходимость. Драган научился вбирать источаемую кровью силу без остатка, направлять её и формировать так, как этого требовал на занятиях наставник, и как желал он сам. Однако жажда мести так и не проснулась в нём, к великому разочарованию старой Милицы. Внук видел это и понимал, хотя они с бабушкой никогда не говорили ни о Которе, ни о потерянном
