Не в моих привычках хвастаться, но если вам нужно для дела… Это были драгоценности. Перстни, серьги, колье. Дивной красоты изумруды, рубины и сапфиры. Трёхрядное жемчужное ожерелье с алмазной подвеской в виде капельки. Парные золотые браслеты-змейки. И бриллиантовая диадема! Её венчал бриллиант очень редкого оттенка, жёлтый. Он был великолепен.
При этих словах Шамаханской Норд бросила на меня быстрый взгляд. Я чуть заметно опустил веки — услышал, понял, продолжай.
— От таких подарков, конечно, легко потерять голову, — сочувственно сказала Норд. — Как женщина женщину, я очень хорошо вас понимаю.
— Я влюбилась без памяти, — подтвердила Шамаханская. — И безжалостно отвергла ради этого человека всех прочих кавалеров. Если бы знала тогда, чем это для меня обернётся!
— А чем это обернулось?
— Ах, мне тяжело вспоминать…
— Да-да, конечно, это так ужасно! Выпейте воды.
Норд требовательно отвела руку в сторону и пощёлкала пальцами. Зубов налил воды из графина в стакан и подал ей — кажется, совершенно не задумавшись, с какой стати малознакомая девица взялась командовать в его доме.
Отпив воды из стакана, Шамаханская продолжила:
— Мы жили в прелестном особняке на Пречистенке. Он обожал меня, просто боготворил! Но его дети, увы… Это были просто дьяволицы в платьицах. Они и минуты не могли посидеть спокойно! Уже через какой-нибудь час начинали вертеться. Вместо того чтобы выводить в прописях по десять строчек крючков, просили разрешения порисовать или почитать книгу. Когда я наказывала их и ставила в угол, они плевались жёваной бумагой. Однажды намазали клеем мой стул, и я прилипла к нему намертво. В другой раз они заперли меня в моей комнате, и я не могла выбраться. А слуги были с ними заодно! Проходя мимо запертой комнаты, они делали вид, что не слышат моих криков. Сечь этих мерзких девчонок розгами их папаша мне запретил. О, вы не представляете, сколько я натерпелась!
— Ужас, — поддержала Норд. — Невоспитанные дети — сущий ад.
— Да-да! И однажды я не выдержала. Я бросила всё и убежала из этого дома куда глаза глядят.
Норд сочувственно покивала.
— Я от души вам сочувствую. Но, быть может, смогу вас утешить, сообщив, что господь покарал этого человека — так подло обошедшегося с вами? Вы говорите о бароне Дальвиге, ведь так?
Норд сказала это, постаравшись скрыть торжество в голосе, но глазами в собеседницу так и впилась. Шамаханская вздрогнула и побледнела.
— Н-нет, — севшим голосом пробормотала она. — С чего вы взяли? Я никогда даже не слышала это имя…
— Вращались в высшем свете и не слышали имя барона Дальвига? — Норд прищурилась.
— Нет. — Шамаханская взяла себя в руки и категорически заявила: — Не слышала! Хотя, быть может, просто не помню. Я, в конце концов, не обязана запоминать всех, с кем знакомилась.
— Действительно, — вмешался я. — Чего ты, Маша, так насела на Римму Романовну? Она и впрямь не обязана помнить всех своих знакомых. К тому же это было давно, год назад. Верно?
— Верно, — машинально подтвердила Шамаханская. Но тут же спохватилась: — Хотя нет, конечно, что это я говорю? Это было не год назад, а три! А быть может, четыре или пять. Ах, у меня отвратительная память на цифры.
Норд снова бросила на меня взгляд и притворно вздохнула.
— Что ж, очень жаль, что вы не помните этого человека. Я хотела рассказать вам об одной пренеприятной истории, которая произошла с ним год назад. Но если вам неинтересно…
— Мне интересно! — заявил Зубов. — Рассказывайте.
— Извольте. Год назад в дом барона Дальвига гувернанткой к двум его дочерям устроилась некая Ираида Яковлевна Кунц. Барону и его жене она показалась чрезвычайно приятной барышней, и чем дальше, тем всё больше супруги к ней привязывались. Но дети, девятилетние девочки-близнецы, гувернантку невзлюбили с первого взгляда. Они уговаривали родителей её прогнать, но те были непреклонны. И тогда девочки принялись шпионить за гувернанткой. Они подглядывали за ней при каждом удобном случае и однажды увидели, как гувернантка добавляет в чай отцу и матери какие-то капли. Девочки подняли крик. Родители им не верили и не хотели слушать, но девочкам повезло — в доме в тот день гостила супруга московского градоначальника. С её дочерью несколько лет назад произошла нехорошая история, связанная с наведением порчи. Дама заподозрила неладное и настояла на том, чтобы Дальвиги пригласили представителя Государевой Коллегии, некоего господина Цаплина. Вам не доводилось слышать о таком?
Я покачал головой.
— Нет, увы. Никогда не слышал.
— Да как же… — начал был Зубов, но я украдкой показал ему кулак, и он замолчал.
Шамаханская на меня, к счастью, не смотрела.
— Нет, — отрезала она. — Мне никогда не доводилось встречаться с представителями Государевой Коллегии! И я более не желаю слушать этот вздор.
— Всё-всё, я почти закончила, — заверила Норд. — Вообразите только: оказалось, что эта гувернантка добавляла хозяевам в чай приворотное зелье, заставляющее их привязываться к ней. Но она действовала хитро! Добавляла его совсем по чуть-чуть, микроскопическими дозами. Распознать содержание в питье магии можно было, только проведя специальное исследование. И господин Цаплин сделал это. Вина гувернантки была доказана, её собрались арестовать, но не тут-то было! Оказалось, что эта оборотистая дама, воспользовавшись суматохой, бежала, а заодно прихватила с собой драгоценности баронессы Дальвиг. В числе прочего алмазную диадему, увенчанную редким жёлтым бриллиантом. Почему, собственно, во время вашего рассказа я и подумала, что вы говорите о семействе барона.
— Нет, я же сказала, — взвилась Шамаханская. — Ни о каком бароне Дальвиге я никогда не слышала! А диадема… Да мало ли на свете диадем?
— Действительно, — поддержал Шамаханскую я.
Норд посмотрела на меня недоумённо.
— Это очень интересная история, Маша, — с нажимом сказал я. — Но, право, мне кажется, что твои расспросы утомили Римму Романовну.
— Да-да, — Шамаханская посмотрела на меня с благодарностью.
Норд, сама того не ведая, применила к Шамаханской классическую схему ведения допроса: злой следователь и добрый следователь. Сама стала злым, а я поспешил взять на себя роль доброго. И Шамаханская повела себя так, как ведут все подследственные: Норд возненавидела, а ко мне прониклась симпатией.
— У меня болит голова, — объявила Шамаханская. — Я, пожалуй, прилягу. Была рада познакомиться, сударыня, но боюсь, что больше мне нечего вам рассказать.
— Но… — начала было Норд, попытавшись встать.
— Нечего — значит, нечего. — Я схватил её за руку и заставил сесть на место. — Прошу вас, Римма Романовна, простить моей сестре её настойчивость. Более она не будет утомлять вас расспросами.
Шамаханская милостиво кивнула и удалилась.
— Ну и что это значит⁈ — зашипела сквозь зубы Норд. — Вы, Михаил Дмитриевич, обещали мне позволить уличить
