листает ветер. Следом я увидел людей. Каждый из них был воином. Мужчины и женщины в лёгких доспехах из кожи и металла, с татуировками на руках и лицах. Спиральные узоры, вплетённые в кожу, — те же, что на руках матери Алистера, те же, что описывала Гвендолин. Их глаза были серо-зелёными. Каждый из них обладал этим редким оттенком глаз, тем самым, который я видел каждое утро в зеркале. Они стояли на холме, и ветер трепал изумрудные знамёна с вороном.
Они готовились к бою. Я видел это по мелочам, которые замечает только тот, кто сам готовился к бою тысячи раз: проверенные ремни, подтянутые наручи, лезвия, протёртые маслом. Но не было страха. Ни на одном лице. Вместо страха был голод. Тот же голод, который я видел в глазах Дэмиона, когда тьма заливала его зрачки. Голод хищника, который знает, что сегодня будет добыча. Они были готовы не просто сражаться, они жаждали этой битвы.
И тогда туман на другой стороне поля дрогнул. Я не сразу понял, что смотрю не на серую пелену, а на нечто, скрытое до этого. Словно кто-то выдохнул на запотевшее стекло — и оно прояснилось. Холмы, которые я принял за естественный рельеф, оказались сплошным ковром тел. Они текли.
Твари разлома. Притом твари неизвестного мне вида, я никогда не видел таких вживую. Но почему-то тело Алистера их знало. Каждая клетка, пропитанная древней кровью, сжималась в ужасе, который не имел ничего общего с трусостью. Это был ужас жертвы, знающей: её уже заметили.
Они были не просто множеством. Они были нескончаемой волной. Серо-чёрные шкуры, слишком много суставов на лапах, пасти, раскрытые в неслышимом рыке. И главное — их глаза: такие разные, но при этом одинаково пустые. У одних горели жёлтым, у других — мутно-белые, как у дохлой рыбы. Третьи не имели глаз вовсе, только впадины, из которых сочилась дымящаяся слизь.
Их были тысячи, может, десятки тысяч. Мой мозг судорожно пытался осознать происходящее. Судя по всему, я вижу картину волны, вышедшей из разлома А-класса.
Но людей было всего несколько сотен. Стоя на холме, они казались твёрдым остриём копья, направленным против приливной волны. Я видел цифры холодным умом практика, который десятки лет убивал монстров разлома. Триста, может, триста пятьдесят. Остальные — за холмом? В резерве? Нет. Я чувствовал пустоту позади строя. Это всё.
Триста против тысяч. В моей груди поднялось то, что я сначала принял за страх. Но нет. Страх был потом и где-то на периферии. Первой пришла ярость. Такая древняя, что она не имела слов. Тело Алистера знало этих тварей. Оно помнило, как они пахнут — гнилью и железом. Оно помнило, как их когти рвут плоть. И оно кричало каждой клеточкой своего тела: убить.
Видение не было картинкой. Я чувствовал запах дождя и торфа. Я ощущал под ногами мокрую землю. Я слышал, как скрипит кожаная перевязь на груди воина, стоящего слева. Я был здесь. Не наблюдателем. Участником.
И тогда из строя вышел предводитель. Я не видел его лица до этого — только спину, широкую, как ворота крепости. Когда он повернулся, я разглядел татуировки. Вороны. Они покрывали не только руки — шею, скулы, череп с выбритыми висками и длинным хвостом жёстких волос. Клювы, крылья, когти. Спирали, вплетённые в перья. Чёрные чернила на смуглой коже. Когда он двигался, птицы оживали. Тени под их контурами смещались, создавая иллюзию полёта.
А потом он развернулся ко мне лицом, и я увидел, что он очень похож на то лицо, которое я вижу каждое утро в зеркале. С такими же серо-зелёными глазами. Моими глазами.
Он усмехнулся и поднял своё оружие, напоминающее незаконнорождённое дитя меча и топора. Даже на вид оно выглядело очень тяжёлым, а из выемки у основания сочился тусклый красный свет. Лезвие было чёрным, как обсидиан, но на нём были разводы, похожие на ржавчину, или же на потёки засохшей крови.
Тишина растеклась по холму, казалось, даже ветер замер.
Предводитель открыл рот, и звук, который вырвался наружу, не был криком. Не был рёвом в том смысле, какой я знал. Это было назначение. Слово, которое не произносят, а изливают. Оно ударило в грудную клетку, и я почувствовал, как моя собственная кровь отозвалась.
— ЗАБЕРЕМ ИХ ГЛАЗА!
Три слова. Не приказ. Констатация факта. Как «солнце встанет» или «вода мокрая». Просто описание того, что должно случиться.
Клинок опустился — и они побежали вперёд.
Не боевым строем, не строгими колоннами, а как стая, в которой каждый знал своё место. Воины в лёгких доспехах, с татуировками, пульсирующими на шеях, с клинками, выставленными вперёд. Их шаги не гремели — они почти не издавали звука. Только шорох травы и тихий звон колец кольчуги. И дыхание. Ровное, глубокое, как у бегунов на длинной дистанции.
Твари разлома ответили мерзким воем. Не одним голосом, а тысячью воплей, наложенных друг на друга, как слои гнилого мяса. Волна ускорилась, распадаясь на отдельные силуэты. Я различал теперь детали: чешую на хребтах, костяные наросты на лбах, длинные языки, которые хлестали воздух, пробуя его на вкус.
Предводитель бежал впереди — на три корпуса впереди самого быстрого воина. Его клинок волочился по земле, оставляя борозду, из которой поднимался пар. Татуировки на его теле шевелились всё быстрее и быстрее.
Я, сидящий на крыше, замер, перестав даже дышать. Счёт шёл на секунды.
Сто шагов до столкновения.
Восемьдесят.
Пятьдесят.
Предводитель вскинул левую руку. Я не увидел, откуда взялось копьё — оно просто возникло в его ладони, сотканное из света, который слепил даже сквозь веки. Не золотого. Не белого. Ослепительного — того оттенка, который глаз не может разобрать, только зажмуриться в надежде, что роговица не расплавится.
Он метнул, и копьё ушло вперёд со свистом, который я услышал костями. Оно летело прямой, неуклонной линией, прошивая воздух, словно тот был пустотой. И когда оно ударило в гущу тварей, не было взрыва.
Было нечто, напоминающее стирание: десятки, нет, сотни тел перестали существовать. Не разлетелись в клочья, не сгорели. Просто исчезли. Там, где прошёл свет, осталась только выжженная земля.
Твари замялись. Волна дрогнула, но не остановилась. Их было слишком много, чтобы испугаться. Живые лезли поверх мёртвых, слепые — поверх зрячих.
И тогда татуировки предводителя ожили окончательно. Сначала я подумал, что мне показалось. Чёрные чернила на его коже заструились, выходя за пределы контуров. Клюв отделился от щеки, крыло — от плеча. Птицы вырывались из плоти, как из клетки, и каждая была
