XLIX
Такие птахи есть на белом свете, Что любят свет, и если в темноте У гнезд, где ночью почивают те, Засветят факел, при неверном свете Они проснутся, на приманки эти Польстятся и летят к своей мечте, Но ложный проводник ведет к черте, Где попадут в расставленные сети. Так часто происходит и со мной: Когда я слышу, как зовут и манят Прекрасные обманчивые очи, Бегу на зов, но на цепи стальной Оказываюсь я, мой ум туманит Безумие, и устоять нет мочи.
L
Тирренские пучины и каскады, Заросшие пруды, потоки с гор, Пожары и кинжалы, глад и мор, Веревки, перекладины и яды, Леса, где тати, хищники и гады, Обрывы, скалы, где конец так скор, На ум приходят мне с недавних пор, Как тем, что счеты с жизнью свесть бы рады. Мне шепчет это все: «Прибегни к нам, Мы вмиг освободим тебя от груза, Которым так Амор тебя долит». Ко многому стремлюсь охотно сам, Но наконец, хоть жизнь мне как обуза, Я не рискую – разум не велит.
LI
Что кончатся однажды вздох и плач, Я не надеюсь и живу в тревоге, Блуждаю, словно сбившийся с дороги, Не в силах сладить с цепью неудач. И слушая, как бед моих толмач Другому говорит: «Он весь в немоге, Бескровный, обессиленный, убогий, Себя лишенный, боль ему палач», — Так сильно самого себя жалею, Что порываюсь всем поведать вдруг, По чьей вине мне больно так и плохо. Но устрашусь и говорить не смею, Чтоб не прибавить к прежним новых мук, И ухожу в сопровожденье вздоха.
LII
Ума хватило б описать вполне Красу и добродетель этой донны, Которой сердце как залог, влюбленный, Оставил я, горя в страстно́м огне; Как по своей иль по ее вине Я стражду от тоски неутоленной, Улыбки не встречая благосклонной, Лишь холод и презрение ко мне, — Я показал бы ясно и прилюдно, Что хоть рыдаю и едва дышу, Но вопреки всему живу пока. Перо бессильно, но понять нетрудно, Сколь боль страшна, что я в себе ношу: Лицо докажет это, не строка.
LIII
Из круга, центра вечного вращенья…
LIV
Когда б я так же мог красноречиво, Как вздохами, словами всё сказать, То плач, не перестав меня терзать, Казался бы пустой игрой слезливой. Но если стану донне горделивой Тайник души недужной отверзать, Смертельным хладом сердце пронизать Грозят мне звуки жалобы тоскливой. Ищу в очах прекрасных неизменно, Когда в слезах к ней падаю на грудь, Участья вместо гордости надменной. И я молю судьбу и рок блеснуть Лучами света на мой дух смятенный И озарить тернистый к донне путь.
LV
Прочь, вздохи, реки слез, упадок сил, Прочь, неуемное поползновенье Убить себя; да поглотит забвенье Всю злость, что на Амора я копил; Хочу, чтоб снова праздник наступил, Пусть в честь Амора грянут смех и пенье, Ведь он вознаградил мое терпенье, Вернув мне радость и любовный пыл. Ушла бесследно горькая досада, Что, на беду, мешала мне упиться Огнем очей, чья беспредельна власть; И в ласковости голоса и взгляда От донны перепала мне крупица Той благодати, что вкушаю всласть.
LVI
Когда бы змей, хранящий доступ к кладу, Что я, Амором движим, тщусь украсть, Мог даже ненадолго в дрему впасть, То я, как знать, за все терзанья кряду Нашел бы способ обрести награду — Суметь бы только робость сердца скрасть, Ведь мне не раз его случалось клясть За дрожь и немочь, с коими нет сладу. Но сна, в который Аргуса, лукав, Вогнал Гермес, Сирингу воспевая, Мои стихи на стража не нашлют; И я, себя во власть твою отдав, Умру, всечасно слезы проливая, О злой Амор, что так жесток и лют!
LVII
Амор вас видеть редко позволяет, Но, если с глаз спадает пелена, Душа, любовной жаждой пленена И утопая в блеске, что являет Ваш лик, себя надеждой охмеляет Несбыточной, – как видите, она Упиться вами хочет допьяна, Пока ваш взор меня испепеляет. Но безрассуден дум моих поток! Там, где я жду лишь холода до дрожи, Зрю языки палящего огня; Вблизи от вас, признаться, я ожог Не ощущаю, но в разлуке, позже, Пылающие искры жгут меня.
