в сторону Ворон, обнажая длинные клыки. Он чувствовал то же, что и я — что-то было не так. Слишком тихо. Слишком спокойно.
Лядов вышел вперед на несколько шагов, отделившись от наших рядов. Его голос, резкий и громкий, понесся через поле:
— Последний раз предлагаю по-хорошему! Убираетесь из Мильска и с прилегающих земель. Не лезете в наши дела. И можете уйти сейчас же, сохранив лица и жизни!
Ответом было движение в центре строя Ворон. Они расступились плавно, без суеты, и вперед вышел их лидер.
Большой. Это имя ему подходило идеально. Ростом хорошо за два метра. Но он был не просто высоким — массивным. Огромный живот, обтянутый броней, не выглядел дряблым: он был твердым, как бочка, поставленная на невероятно мощные, как столбы, ноги. Его плечи были шире, чем у любого кузнеца, а руки, покрытые синеватыми жилами, казались толщиной с мою талию. Вряд ли это было буквально так, но мужик и правда был Большим.
На его правом плече лежал топор. Не секира, а именно огромный, грубо выкованный топор. Рукоять — метра полтора из темного, полированного дерева. Лезвие — широкое, тяжелое, с толстым обухом. Весил этот монстр, на глаз, килограммов под двадцать, если не больше. Однако мужик нес его на плече так легко, как обычный человек несет зонт.
Большой остановился в двадцати шагах от своих людей, уставился на Лядова. Его лицо было широким, обветренным, с маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых светилась непробиваемая уверенность. Он медленно опустил топор с плеча, упер его обухом в землю.
— Ультиматум твой, — прогремел он хриплым басом, который, казалось, исходил из самой земли, — засунь себе в жопу. И крути там, пока не посинеешь. Мы никуда не уходим. Мы будем драться.
Лядов ничего не ответил. Он не стал кричать, угрожать, повторять условия. Просто вернулся к нашим рядам. Его лицо было каменным. Он знал, что слов больше не будет.
Без крика «в атаку», без сигнала горном или взмахом флага, все началось.
Со стороны Ворон раздался единый рев, исходящий из полутора сотен глоток — глубокий, протяжный, полный решимости. И вся их темная масса пришла в движение: тяжелым, неумолимым шагом, который быстро, почти сразу, перешел в бег. Земля загудела под сотнями ног.
С нашей стороны на секунду повисла растерянность. Никто не отдал приказа. Но отступать было некуда. Сначала несколько человек в первых рядах, не выдержав, рванули навстречу с дикими, надсадными криками. Потом еще, и еще.
Хаотичная, яростная волна людей потекла с нашего края поля навстречу другой такой же волне. Промежуток между двумя стенами из людей стремительно таял.
Я не рвался в самую гущу, но и не отставал, держась на переднем крае линии атаки. Мой отряд был моим щитом и моим орудием — я держался в нескольких шагах впереди них, создавая точку прорыва, которую они могли бы развить.
Первый боец Ворон, на которого я наткнулся, был на пиковых Венах. Мужик лет сорока, с обветренным лицом и кривой саблей. Он замахнулся с криком. Я не стал парировать. Сделал шаг вперед, вложив в удар секирой вес всего тела, поворот бедер и силу Костей Духа.
Лезвие встретило его тело чуть ниже ключицы. Был глухой хруст, потом резкое сопротивление — ребра — и снова хруст, когда секира вышла сбоку, под мышкой.
Он даже не крикнул, его голову и плечи просто откинуло назад, когда они повисли на остатках мышц и позвоночнике. Кровь хлынула на жухлую траву.
За ним стоял второй, помоложе. Он застыл на мгновение, глаза расширились. Секира, вырвавшись из первого тела, описала короткую, смазанную дугу и снесла ему голову. Та отлетела, перекатилась по земле. Кровь брызнула мне на лицо и руки.
О том, что убил человека, я не думал. Мысль была простой и четкой: он пытался убить меня. Я убил его первым.
Так работал этот мир. Если замешкаюсь, меня убьют. Сожаление было роскошью, которую я не мог себе позволить.
После этого я не стал искать новых жертв. Отступил на шаг назад, встав плечом к плечу с Петром, Семеном и Ильей — так звали единственного оставшегося в отряде человека на Сердце Духа. Моя задача — не убивать, а быть авангардом, который принимает на себя основной удар и дает своим возможность бить наверняка.
— Держим линию, — бросил я.
Петр кивнул, прикрывая щитом левый фланг.
Так и пошло. Я отражал удары, парировал, отталкивал нападавших в сторону моих ребят, которые работали скоординированно, прикрывая друг друга и вырезая врагов.
Один из Ворон попытался проткнуть меня копьем. Я отбил древко ребром ладони, сломал его ударом локтя, а Илья тут же всадил ему в бок наконечник своего копья.
Вирр метался между нами, хватая тех, кто оказывался слишком неосторожен. Его челюсти смыкались с сухим щелчком, он рвал сухожилия, раздирал вены, перекусывал кости, опрокидывал людей на землю, где их быстро добивали.
Общая картина битвы, которую я видел краем глаза, казалась очевидной. Наша масса — триста пятьдесят человек — сомкнулась вокруг ста пятидесяти Ворон. Мы окружали их, сжимали кольцо.
Слышны были хриплые крики, звон стали о сталь, глухой стук по щитам, хруст костей. Вороны дрались отчаянно, но они были в меньшинстве, их строй начал терять форму под напором. Казалось, еще пятнадцать минут, и их сопротивление будет сломлено. Они либо побегут, либо будут перебиты до последнего.
Но это-то и напрягало. Слишком уж глупо они ввязались в этот бой на открытом поле против превосходящих сил. Слишком уж пассивно, почти по плану, они позволяли себя окружать.
Они не пытались прорвать наш строй клином, не предпринимали попыток уйти в оборону. Они просто сражались. И это была не ярость загнанного зверя. Это было… терпение.
И похоже, не мне одному это казалось. Слева, со стороны, где дрались «Лисий Хвост» и «Обжорный Крюк», донеслись резкие, отрывистые крики: не боевые, а командные.
— Стой! Назад! — Это был голос Лисицына, пронзительный и злой. — Не лезь дальше, сукины дети! Держи строй! Не преследовать!
Его люди начали сдерживать натиск, отходя на шаг, смыкая щиты.
Еще дальше донеслось рявканье Борща:
— Ко мне! Отрезать их, не пускать дальше! Сомкнуть ряды, щиты вперед!
Они не развивали успех. Они приказывали своим людям не прорываться вглубь сомкнувшихся Ворон, а лишь удерживать позиции. Как будто ждали подвоха.
И дождались.
Сначала я услышал оглушительный, пронзительный свист. Металлический, резкий, как удар иглой по барабанной перепонке. Он прорезал гул битвы, заставив на мгновение затихнуть все вокруг.
Это был условленный сигнал Лядова. Сигнал
