тебя, тотчас же по получении его, не откладывая даже до завтра выслать мне 100 р. Если пойдет [от] письмо из Старой Руссы даже 20-го то придет ко мне 24-го. Если же и 24-го не получу денег, то телеграфирую в Москву Любимову, авось пришлет 100 р., а если по медленности своей даже и замедлят, то все же 2-три дня каких нибудь, а пришлют же. Голубчик Аня, исполни просьбу мою, а то я как буду мучиться. А что если вы уедете к Нилу, да за хлопотами сборов забудешь выслать, а письмо это пролежит до твоего возвращения?
Не сердись голубчик, я просто даже в тревоге. Я ни одного дня не хочу здесь сидеть долее. В 3-х последних письмах своих ты о высылке даже и не упоминаешь.
Цалую тебя и детей.
Не сердись, Анечка.
Ваш Ф. Достоевский.
Эмс 16/28 Август/79.
Сейчас только получил твое дорогое письмецо (от 11-го) дорогая моя Анечка. Очень жалею что послал тебе мое последнее нетерпеливое письмо о деньгах. Клянусь я ужасно беспокоился: откладывая со дня на день можно было действительно спохватиться когда уже будет поздно. Мне же притом казалось что ты ожидаешь моего возвращения гораздо позже чем это должно быть. Выеду я отсюда (постараюсь из всех сил) непременно 29 (нашего стиля). Не сердись на меня. Я от уединения стал мнителен и мне все мерещится что ни есть худого и безотрадного. Тоска моя такая что и не опишешь, забыл говорить даже, удивляюсь на себя даже если случайно произнесу громкое слово. Голосу своего вот уже четвертую неделю не слышу. Пишешь что уже выслала мне 100 руб. «вчера», это значит 10-го, а я однако сегодня, получив на почте твое письмо уже от 11-го, еще не получил никакой посылки. Странно что так запоздало. Но конечно получу и может быть завтра. Пишешь чтоб я берег деньги и о бинокле. Но деньги у меня идут регулярно и всякая трата моя здесь обрегулирована, разве вот на табак трачу лишнее, за неимением [обыч.] обычного моего табаку. Трата же на все чертовская, хоть и регулярная. Повторяю тебе, вряд ли и рубль оставшийся с собой привезу. Начнешь рассчитывать и только руками разводишь — почти не хватает. Что же до бинокля, то он стоил мне большой досады, потому что, очевидно меня надули и я переплатил лишнее, больше чем он стоит. Но ужасно хотелось купить. Но только никогда в России не было таких мошенников-купцов какие теперь в Германии. Все жиды, всем завладели жиды и мошенничают без предела, буквально мошенничают. Пишешь, что очень думаешь о моем здоровье. Повторяю: я сам не знаю что выйдет из моего питья вод, хотя про себя и начинаю надеяться, что выйдет что нибудь путное. Я положительно укрепляюсь в силах, и это чувствую. Кашель мой очень уменьшился и ослабел, но все еще есть и уж конечно, излечить его невозможно. Ктому же здесь так сыро, что я беспрерывно простужаю горло и у меня вдруг на целые сутки, начинается страшная перхотливость. Но дыхание чище и глубже, задышки гораздо меньше. С завтрашнего дня останется ровно 12 дней лечения, т.е. одна последняя треть. — Впрочем дело моего здоровья обозначится осенью и зимою. Но ты-то о своем здоровьи мало пишешь, вот что Аня, а я очень боюсь за тебя. Я хочу чтоб ты возвратилась в Петербург за лето серьезно поправившись. Теперь твое здоровье для детей становится дороже чем мое. Я очень о тебе беспокоюсь и много думаю. Твои милые слова о том что ты меня любишь прочел с упоением. Ты пишешь: «люби меня», да я-ль тебя не люблю? Мне только высказываться словами претит, а многое ты и сама могла бы видеть, да жаль что не умеешь видеть. Уж один мой постоянный (мало того: все более, с каждым годом, возрастающий) супружеский мой восторг к тебе, мог тебе на многое указать, но ты или не хочешь понять этого, или по неопытности своей этого и совсем не понимаешь. Да укажи ты мне на другой какой хочешь брак, где бы это явление было в такой же силе, как и в нашем 12 летнем уже браке. А восторг и восхищение мое неиссякаемы. Ты скажешь что это только одна сторона и самая грубая. Нет, не грубая, да от нее, в сущности, и все остальное зависит. Но вот этого-то ты и не хочешь понять. Чтоб окончить эту тираду свидетельствую что жажду расцаловать каждый пальчик на ножке вашей, и достигну цели, увидишь. Пишешь: А ну если кто читает наши письма? Конечно, но ведь и пусть; пусть завидуют.
Извещаешь о страданиях своих на счет ремонту дома234. Что делать, сама затеяла. Но вот проходит время — и что же ваше путешествие к Нилу? Ктому же трепещу за посещение Бергеманши: Будет стоить это тебе и хлопот и расстройства нервов необъятного. Дай бог чтоб все у вас уладилось к лучшему и веселому. Я здесь все мечтаю об устройстве будущего, и о том как бы купить имение. Поверишь-ли, чуть не помешался на этом. За деток и за судьбу их трепещу. Сел писать роман и пишу, но пишу мало, буквально некогда, можешь ты этому верить. К приезду моему (3-го или 4-го Сентября) дай бог чтоб привезть половину на Сентябрский-то номер, а остальную половину сяду дописывать на другой же день по приезде, ничего не отдыхая. А между тем работа должна быть чистая, щегольская, ювелирская. Это самые важные главы и должны установить в публике мнение о романе. Тем что послал на Август я доволен, но предчувствую (знаю их) что они наделают самых роковых опечаток. — Но это все потом, а здесь мне покамест скука, не простая, а болезненная, сума сойти можно. Кажется начинают сильно разъезжаться отсюда, но все же толпа огромная. Русских ужасно мало, все незнакомые. Последние три дня все дождь.
Каков Жаклар, ай, ай! Молодец впрочем. Вот это человек как следует, рвет цветы удовольствия, не то что мы — народ забитый и запуганный. Мне очень интересно было что ты писала о
