я сегодня деньги или нет. Все равно, если вчера послала во время, то уже наверно сегодня получу. Цалую тебя еще раз, бесценная моя.
Р. S. Половина двенадцатого:
Твое письмо получил, а банкирского нет. Сказал мне почтмейстер, чтоб я на почту зашел в пять часов по полудни и что может быть тогда будет. Но вряд-ли. Стало быть завтра наверно получу. Сегодня-же во всяком случае выехать невозможно; не беспокойся, ангел мой, не задержусь, постараюсь всеми силами скорее.
Это хорошо, что на здешние деньги. Так и надо. Но смущает меня: что если здесь не разменяют потому, что на Francfort. А впрочем конечно разменяют.
Благодарю тебя, милая, от души целую и обнимаю.
P. S. Голубчик мой, прочти со вниманием это письмо. Холод страшный, а зубы ноют. Ну если я разболеюсь. Да потерпи-же хоть капельку. Клянусь что употреблю все силы чтоб приехать скорее.
Hombourg 24 Мая/67.
Аня, милая, друг мой, жена моя, прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я все проиграл что ты мне прислала, все, все до последнего крейцера, вчера-же получил и вчера проиграл. Аня, как я буду теперь глядеть на тебя, что скажешь ты про меня теперь! Одно, и только одно ужасает меня: что ты скажешь, что подумаешь обо мне? Один твой суд мне и страшен! Можешь-ли, будешь-ли ты теперь меня уважать! А что и любовь без уважения! Ведь этим весь брак наш поколебался. О, друг мой, не вини меня окончательно! Мне игра ненавистна, не только теперь, но и вчера, третьего дня, я проклинал ее; получив вчера деньги и разменяв билет я пошел с мыслью хоть что-нибудь отыграть, хоть капельку увеличить наши средства. Я так верил в небольшой выигрыш. Сначала проиграл немного, но как стал проигрывать, — захотелось отыграться, а как проиграл еще более, тогда уж поневоле [начал] продолжал играть, чтобы воротить по крайней мере деньги нужные на отъезд и — проиграл все. Аня, я не умоляю тебя сжалиться надо мной, лучше будь беспристрастна, но страшно боюсь суда твоего. Про себя я не боюсь. Напротив, теперь, теперь, после такого урока, я вдруг сделался совершенно спокоен за мою будущность. Теперь работа и труд, работа и труд и я докажу еще что я могу сделать! Как уладятся обстоятельства дальнейшие — не знаю, но теперь Катков не откажет. А все дальнейшее я думаю будет зависеть от достоинства моего труда. Хорош будет и деньги явятся. О еслиб только дело касалось до одного меня, я бы теперь и думать не стал, засмеялся-бы, махнул рукой и уехал. Но ты ведь не можешь-же не произнести своего суждения над моим поступком и вот это-то и смущает меня и мучает. Аня, только-бы любви твоей мне не потерять. При наших и без того скверных обстоятельствах, я извел на эту поездку в Гомбург и проиграл слишком 1.000 франков, до 350 рублей! Это преступление!
Но не оттого я истратил, что был легкомыслен, жаден, не для себя, о! у меня были другие цели! Да что теперь оправдываться. Теперь поскорей к тебе. Присылай скорей, сию минуту денег на выезд,— хотя бы были последние. Не могу я здесь больше оставаться, не хочу здесь сидеть. К тебе, к тебе скорее, обнять тебя. Ведь ты меня обнимешь, поцалуешь неправда-ли? Ох еслиб не скверная, не холодная эта сырая погода, я вчера по крайней мере хоть-бы в Франкфурт переехал. И не было-бы ничего, не играл-бы! Но погода такая, что мне с моими зубами и с моим кашлем возможности не было тронуться, чтоб проехать целую ночь в легком пальто. Это просто невозможное дело, это был прямой риск схватить болезнь. Но теперь не остановлюсь и перед этим. Сейчас-же по получении этого письма вышли 10 империалов, (т.-е. точно также как — тот вексель Robert Thore, и тут вовсе не надобно собственно империалов, а просто Anyeisung, как прошлый раз. Одним словом, точно также, как прошлый раз). Десять империалов, т.-е. 90 с чем то гульденов, чтоб только расплатиться и доехать. Сегодня пятница, в Воскресенье получу и в тот же день в Франкфурт, а там возьму Sclnellzug и в Понедельник у тебя.
Ангел мой, не подумай как-нибудь, чтоб я и эти проиграл. Не оскорбляй меня уж до такой степени! Не думай обо мне так низко. Ведь и я человек! Ведь есть же во мне сколько-нибудь человеческого. Не вздумай как-нибудь, не доверяя мне, сама приехать ко мне. Эта недоверчивость к тому что я не приеду — убьет меня. Честное тебе слово даю, что тотчас поеду, не смотря ни на что, даже на дождь и холод. Обнимаю тебя и цалую. Что-то ты теперь думаешь обо мне. Ох кабы мне тебя видеть в ту минуту, как ты читаешь это письмо!
Твой Ф. Д.
Р. S. Ангел мой, обо мне не беспокойся! Повторяю, еслиб я был сам по себе, я-бы только засмеялся и плюнул. Мне ты, твое суждение одно мучительно! Вот что только одно меня и мучает. А я — замучил тебя! До свидания.
Ох кабы поскорее к тебе, поскорее вместе, мы-бы что-нибудь выдумали.
Hombourg.
25 Мая/67, Суббота, 10 часов утра.
Аня, ангел мой, единственное мое счастье и радость, — простишь-ли ты меня за все и все мучения и волнения, которые я заставил тебя испытать. О, как ты мне нужна. Вчера сидел целый вечер один, пробовал читать мои три перечитанные книжонки; а в голове все одно стучит, одно: что-то ты? Что с нами будет теперь? Я не говорю про дальнейшее. Дальнейшее просто неразгаданно. Но бог спасет как-нибудь. Я и никогда в жизни моей дольше шести месяцев не расчитывал, также как и всякий, живущий одним своим трудом, чуть неподенным.
