между Андреем Боголюбским и его современником императором Мануилом Комниным. И тот, и другой — отважные рыцари, и тот, и другой явно интересовались Западом эпохи высокого Средневековья, и тот, и другой имели обширные и амбициозные имперские планы. И не случайно, что в установлении праздника Спаса 1 августа имена князя Андрея и императора Мануила тесно переплелись. Здесь не только дерзкое притязание Андрея на равенство с императором, но и ощущение действительной общности в смысле деятельности и судьбах двух государей, бывших самыми яркими представителями православной цивилизации перед ее временным, но страшным затмением в 1204 и 1237 годах.
О том, что византизм не противоречил, а совпадал с устремлениями Андреевой политики, можно судить хотя бы по тому, что наиболее верным продолжателем дела Андрея стал его сводный брат Всеволод. Византиец по матери, высланный Андреем в Византию, где получил от Мануила богатый удел, выросший в атмосфере одного из самых блестящих византийский царствований, побывавший при дворе Фридриха Барбароссы, Всеволод повел именно «андрееву» политику укрепления Владимирской Руси.
Воронин сам не может скрыть восхищения перед тем, как методичный, политически тонкий византиец преуспевал там, где его импульсивный брат был слишком прямолинеен. К Андрееву смыслократическому творчеству Всеволод присовокупил политическое мастерство. Разница их стилей — как разница стилей Успенского собора и Покрова на Нерли, и собора Дмитровского. Первое — гениальный творческий порыв, одинокие (доминирующий мотив книги Воронина — одиночество, возможно, в чем-то автобиографичный) и светящиеся потусторонним светом создания. Второе — удивительное произведение человеческого мастерства, методично украшенное мелкой пластикой с вниманием к деталям, прилежанием и отсутствием страха перед красотой.
В книге Воронина есть и ряд других моментов, которые выдают, при всей его страстной любви к Древней Руси, ее культуре, ее духу и чудесам, человека светского. Самый парадоксальный случай — абсурдная гипотеза о том, что Всеволод якобы простил убийц Андрея Боголюбского. Предположение это делается на том основании, что надвратная церковь владимирского детинца была посвящена Всеволодом Иоакиму и Анне, а одного из убийц Андрея — Кучковичей — звали Яким. Факт посвящения Всеволодом церкви Иоакиму и Анне, без сомнения, объясняется гораздо проще — почти все церкви Владимира и окрестностей, в соответствии с программой самого Андрея, были посвящены Пресвятой Богородице и, конечно же, надвратный вход в удел Богоматери — Владимирский детинец — мог быть посвящен только ее праведным родителям, Иоакиму и Анне, и больше никому.
Однако говорить о таких ошибках Воронина почти неловко на фоне предпринятого им историографического подвига. Его книга достойна была в 1945 году и достойна сейчас занять выдающееся место в русской историографии.
Трудно даже вообразить себе, каким идеологическим поворотом мог бы обернуться выход этой великолепной книги в 1948 году, как бы она развернула русскую историографию. Легализован был бы анализ агиополитической составляющей русской истории и культуры, причем в ключе, свободном от разоблачений «надувательств церковников», а ведь без анализа этой составляющей Древняя Русь вообще непонятна.
В нашей истории появился бы новый ряд героев — не только князья-воители, подобные Александру Невскому и Дмитрию Донскому, но и князья-строители, князья-смыслократы, а значит, на гораздо более высокий исторический статус могли бы претендовать и Ярослав Мудрый, и Иван Калита, и Иван III, и Василий III. История Руси не была бы сведена к воинам и богатырям, между которыми зияли бы унылые провалы.
Значительно более объективная оценка была бы заложена и для XII — начала XIII веков, а значит, историки были бы свободны от занудной обязанности повторять мантры о «феодальной раздобленности и ее негативном влиянии, предопределившем татаро-монгольское иго».
Все это было бы возможно в якобы неизвестном истории сослагательном наклонении. Но ведь и та система, которая поставила книжке Воронина заслон, которая систематически иссушала, обедняла и корежила русскую историю, превращала ее в жалкий кровоточащий и покрытый струпьями обрубок, прекрасно понимала опасность такого направления для своей монополии.
Ведь, если говорить честно, главное, что не могли простить Воронину и редакторы-«копоеды», и хитроумные профессора и академики сороковых, и высокоумные рецензенты 80-х, что наверняка не смогут простить ей и вертлявые журналисты 2000-х, — это абсолютная чуждость книги Воронина духу русофобии, «идеализация» (как выражался в рецензии В. Т. Пашуто) автором своего героя и его эпохи. Здесь — и удивительная прозрачность любви к Родине, и высокая концентрация веры в ее прошлое и будущее, в ее величие, талант и полноту сил.
К самому Н. Н. Воронину вполне могут быть отнесены слова, сказанные им над гробом другого великого историка-патриота, никогда не стеснявшегося «идеализировать» Древнюю Русь — М. Н. Тихомирова: «Русь стала не вчера... Наше сегодня стоит на фундаменте веков. Изучение многовекового прошлого русского народа не прихоть книжного червя, а патриотический долг русского ученого-гражданина. Изучение истории Древней Руси и ее культуры вовсе не «ход в прошлое», а воскрешение этого прошлого, его возврат сегодняшнему дню».
Глава 3
Орда
ЗАПАХ ОХОТНИКА
Е. И. Кычанов. Жизнь Темучжина,
думавшего покорить мир[5]
Книга востоковеда и кочевниковеда Евгения Ивановича Кычанова (1932–2013) представляет собой единственную на русском языке полную научную биографию Чингисхана. И это при том, что такие биографии писались неоднократно. Знаменитый русский монголовед Б. Я. Владимирцов написал в 1922 году небольшую книгу о Чингисхане, вполне адекватную и научную для своего времени, но сегодня уже банально устаревшую (Владимирцов 2002: 141–207). Книга калмыцкого евразийца Эренжена Хара-Давана «Чингисхан как полководец», вышедшая в 1929 году, — это безудержное восхваление Покорителя Мира (Ха-ра-Даван 2020). В работах Л. Н. Гумилева «Поиски вымышленного царства» и «Древняя Русь и Великая Степь» представлен портрет Чингисхана, прежде всего, на основе «Сокровенного сказания».
Но и тут нет, во-первых, полной биографии, а во-вторых, Гумилев влюбленно-пристрастрен и к своему герою, и к монголам, и вообще к кочевникам. Гумилевская история Чингисхана находится где-то между героическим мифом и литературной сказкой.
Книга Кычанова превосходит эту литературу на несколько голов. Автор — ученый, знающий и восточные языки, и новейшую научную литературу. В книге представлено не идеологизированное и мифологизированное описание личности Чингисхана, а такое, к которому мы можем прийти, твердо опираясь на источники.
Автор относится к своему герою очень сдержанно — без ненависти, но и без обычной для авторов книг об этом персонаже апологетики. Объясняется это тем, что Кычанов «повидал» в своей научной работе немало восточных властителей и кочевых вождей и описывает Темучжина на их фоне. Кычанов много раз выступал в таком мало еще освоенном жанре, как биографии выдающихся исторических деятелей и кочевых вождей Востока (Кычанов 2004). Его перу принадлежат жизнеописания Цинь Шихуанди, вождя хуннов Маодуня,
