месту укладки. Если сделать жёлоб из горбыля, можно спускать их без тачек. Сэкономит силы.
— Жёлоб из горбыля? мужик хмыкнул. А где взять горбыль?
— Напилим. Из тех брёвен, что непригодны для лежней.
Обсуждение затянулось до темноты. Максим не заметил, как замёрзли руки. Доктор принёс кипяток, разлил по кружкам.
— Ты слишком много на себя берёшь, сказал он, присаживаясь рядом. Люди устали, они не верят, что всё это не зря.
— А я верю, ответил Максим. Иначе зачем тогда жить?
Доктор посмотрел на него и покачал головой.
— Ты опасный человек, Егоров. Ты заставляешь верить даже меня.
Первая неделя была адом. Максим спал по три-четыре часа в сутки, просыпался от холода и снова бежал на участок. Ночная смена работала у костров, перекликаясь в темноте. Люди падали от усталости, но он поднимал их, обещая горячий суп утром и вечером. Доктор варил баланду в вываренных бочках, добавляя в неё всё, что можно было добыть у кладовщика за дополнительный табак — сушёную рыбу, жир, иногда даже крупу.
«Кулак» сначала держался в стороне, но через несколько дней сам подошёл к Максиму.
— Ты, Егоров, странный, сказал он, понизив голос. Не похож на политического. И на уголовника тоже.
— А на кого похож? спросил Максим.
— На инженера, который оказался не в том месте, не в то время. Но дело своё знаешь. Мои люди говорят, что с тобой работать легче. Ты не гонишь, а учишь.
— Учить не умею, ответил Максим. Просто показываю, как не убиваться зря. Если человек будет работать умно, он выполнит норму и останется жив.
— А если не останется?
— Значит, плохо показывал.
«Кулак» усмехнулся и ушёл. С тех пор его уголовники перестали цепляться к политическим и новичкам. Общая цель — выполнить план, чтобы получить пайку, — объединила всех.
К концу второй недели бригада Максима выдала полторы нормы. «Пан» был доволен, впервые за много месяцев его участок не проваливал план. Он вызвал Максима, похлопал по плечу:
— Молодец, Егоров. Так держать. Получишь добавочный паёк.
— Спасибо, ответил Максим. Но лучше дайте ботинки людям. У половины бригады ноги в кровь.
— Ботинки? «Пан» замялся. Ботинки мы не выдаём. Устав.
— Тогда разрешите тачать их из старых покрышек. У нас есть покрышки от грузовиков, их всё равно сжигают.
— Лады, махнул рукой «Пан». Делай. Но чтобы без самодеятельности.
Максим кивнул и вышел. Ему казалось, что каждый маленький шаг вперёд даётся ценой огромных усилий. Но эти шаги были единственным, что отделяло его от бездны.
Эта зама была самой настоящей, с настоящими морозами, с пургой, которая заметала дороги и делала работу почти невозможной. Бригада перешла на круглосуточный режим: одни спали, другие работали, затем сменялись. Максим организовал очередь у костров, чтобы никто не отморозил руки и ноги. Доктор лечил обморожения, вырезал отмершие ткани, молился, чтобы не началась гангрена.
Однажды ночью, когда Максим проверял укладку лежней, к нему подошёл молодой парень из новичков, плача.
— Товарищ бригадир, у меня брат пропал. Он ушёл за водой к проруби и не вернулся. Уже три часа.
— Где прорубь? спросил Максим.
— В полукилометре отсюда, у старого русла.
Максим не раздумывая взял верёвку, фонарь и пошёл. Конвойный крикнул вслед: «Стой, стрелять буду!», но Максим уже скрылся в темноте.
Он нашёл парня у проруби, тот провалился под лёд, вцепился в край, но вылезти не мог, потому что руки окоченели. Максим лёг на живот, подполз, обвязал его верёвкой и вытащил. Оба промокли до нитки. Возвращались бегом, чтобы не замёрзнуть насмерть.
Доктор отпаивал их кипятком, растирал спиртом, который хранил для самых тяжёлых случаев. Максим отделался насморком. А парень, которого спасли, назвал его «отцом». Так за бригадиром и закрепилось прозвище — «Отец».
Декабрь выдался снежным. Насыпь росла медленно, но росла. «Пан» присылал сводки в Москву, писал, что план будет выполнен досрочно. Егорову он велел готовить отчёт о рационализаторских предложениях, как он организовал работу, как сэкономил материалы, как снизил смертность.
Максим писал отчёт по ночам, при свете коптилки, сжигая остатки сил. Он знал, что эти бумаги это его единственная защита. Если он будет полезен, его не убьют. По крайней мере, не сразу.
Перед Новым годом в бараке устроили «праздник», достали тайком припрятанную крупу, сварили кашу с маслом, закурили махорку. «Кулак» достал гармонь, кто-то запел. Максим сидел у печки, глядя на огонь, и думал о Наталье. О том, как они могли встречать Новый год. О том, что она, наверное, уже родила. Мальчика или девочку? Здоровы ли они?
Доктор присел рядом.
— Грустишь, Отец? спросил он.
— Вспоминаю, ответил Максим. Дом.
— У всех есть дом. Только не все до него доходят.
— А ты? Кого оставил?
— Жену, дочь. Они в Саратове. Пишут редко. Но письма приходят, значит, живы.
Они помолчали. Сосед, бывший учитель, читал стихи Есенина. Гармонь плакала в темноте.
— Егоров, позвал «Кулак» из угла. Ты, говорят, в танках понимаешь. А как ты думаешь, когда война начнётся?
— Скоро, ответил Максим. Готовиться надо.
— А мы тут готовимся. Дорогу строим. Для победы.
— Для победы, согласился Максим и отхлебнул кипятка.
Новый наступивший год встретили молча. Ни тостов, ни поздравлений, просто очередной день, очередная смена. Максим не спал, лежал на нарах, слушал, как завывает вьюга за стеной. Вспоминал прошлый Новый год: Наталья, Ванятка, ёлка с самодельными игрушками, Громов, Петров, шумный стол. Теперь вместо ёлки колючая проволока, вместо шампанского — кипяток.
Но он не сдавался. Каждое утро поднимал бригаду, каждую ночь проверял участок. В марте, когда ударили последние морозы, насыпь была готова на три четверти. «Пан» прислал новость: Москва довольна, Егоров представлен к… к «улучшению условий содержания». Что это значило, никто не знал. Но Максим понимал, его начали ценить. А это значило, что он нужен живым.
В апреле случилось неожиданное, в лагерь привезли большую партию новых заключённых. Среди них, как узнал Максим от «Кулака», были инженеры из Красноярска, Харькова, Киева, даже из Москвы. Кого-то он знал понаслышке. Но один человек заставил его сердце биться чаще.
Когда колонну вели мимо барака, Максим увидел его, высокий, сутулый, в очках, с трясущимися руками.
— Кошкин! крикнул он, забыв о конвое.
Тот поднял голову, узнал, замер. Конвойный ударил его прикладом, заставляя идти дальше. Но взгляд Кошкина, потерянный, удивлённый, остался с Максимом на всю ночь.
— Кошкин здесь, прошептал он Доктору.
