крестьянские усики, прямо нависали над своим кучером, причём «официант» снова сжимал в руке кунай, теперь он ждал нужного расстояния для броска; ещё двое «крестьян» «свисали» из тарантаса так же, как и шиноби из своего транспорта, а кучер тарантаса беспощадно нахлёстывал своих козлолосей и орал ещё:
— А ну, распались, ленивые, набавляй, набавляй!
И те набавляли, неслись по лужам так, словно то была самая твёрдая земля на свете, только брызги разлетались веерами из-под колёс тарантаса. А шиноби спокойно смотрел на преследователей и ждал приближения погони. Ждал, ждал, ждал… Подсчитывая метры, нужные для точного броска. И так был невозмутим молодой человек, что его кучер, время от времени бросающий на него взгляды через плечо, и сам проникался его хладнокровием.
И вот когда до адски быстрого средства передвижения преследователей оставалось метров двадцать, когда юноша мог уже расслышать, как жадно дышат жеребцы погони, он и поднял руку, и будь в тот день на небе хоть луч солнца, непременно в нём сверкнула бы кромка прекрасного сюрикена.
Свиньин поднял руку, застыл на пять… шесть… семь или даже восемь секунд… Дождался, нашёл нужное для себя мгновение, то самое, в котором в один клубок сплелись и траектории транспортных средств, и кочки с ухабами, и движения животных… Он поставил ногу поудобнее, чуть подался назад…
И… Шуххх…
…с видимым усилием запустил навстречу тарантасу преследователей свой метательный снаряд. И что же… Спасибо сэнсею Лунёву и пятидесяти тысячам тренировочных бросков… Все они были сделаны явно не зря, сделаны именно для того, чтобы в нужный, в очень нужный момент глаз, предплечье и кисть правой руки шиноби выдали тот единственный результат, который был сейчас так нужен ему и его вознице.
Сюрикен, оборачиваясь, прошил болотный воздух, перемешанный с мелкой взвесью из грязи, и ударил левого в упряжке рысака прямо в его мощную грудь.
Козлолось лишь дёрнулся в ответ на это лёгкое действие и шага даже не убавил, а тарантас просто мотнуло из стороны в сторону, но умелый возница тут же привёл всё в норму и снова поддал жара животным при помощи хлыста.
— Налегай, рогатые! — орал он так, что юноша прекрасно его слышал.
Нет, конечно, Ратибор и не рассчитывал, что столь лёгкое оружие могло бы убить столь мощного зверя или даже ранить его серьёзно. Тем не менее сюрикен впился в грудные мышцы животного и не выпадал из них, пока жеребец не сделал полдюжины шагов. Впрочем, шиноби уже сжимал в пальцах и второй сюрикен. А вот второй бросок у него не получился: сюрикен летел точно, но в последний момент возница преследователей чуть потянул вожжи, беря правее, чтобы объехать большую лужу, и козлолось послушно взял вправо, и метательный снаряд лишь скользнул по коже жеребца, ударился о дышло и упал в грязь под копыта животных, под колёса повозки.
И Свиньин возвращается на своё место, на такой уютный диванчик под верхом. И вид у него был такой безмятежный, словно в двадцати метрах от него, за его спиной, не неслись за ними во весь опор огромные жеребцы, таща за собою тарантас, набитый целой кучей убийц. Взглянул на него возница — и только подивился спокойствию столь молодого человека. Но тот лишь улыбнулся ему: всё хорошо, не волнуйтесь. И его совсем не волновало, что второй сюрикен, брошенный им, не достиг своей цели.
В принципе, в принципе… Должно было хватить и одного попадания, второй бросок был контрольным, дублирующим. Так что… Но тут снова о себе напомнил возница:
— Барин, впереди холм! Большой! — почти в панике сообщил он своему пассажиру. — На холме они нас настигнут, не вытянет Анютка моя такого подъёма. Устала она, долго подниматься будет.
— Надеюсь, холм мы тот преодолеем, — с поражающим возницу спокойствием отвечал ему шиноби, поглядев, сколько ещё осталось до того холма. — И думаю… переживём его.
Все дело было в том, что сюрикены перед использованием молодой человек смазал вываренным соком черновника, шипастого и очень токсичного растения. Это был концентрированный отвар, который варился на самом малом огне, так как излишне высокая температура значительно понижала его отравляющие свойства. Вываривался яд медленно, в течение многих суток, и потому был необычайно силён из-за огромной концентрации в нём пептидных нейротоксинов. Яд был так крепок, что даже микроскопических доз его хватало, чтобы вызвать у человека, к которому он попал в кровь, мышечные спазмы почти моментально. Сначала в областях, близких к поражённому месту, а потом и во всём остальном организме, куда только кровь разносила молекулы токсина. А разносила она их вплоть до диафрагмы и сердечной мышцы. И если сердце, хоть и с перебоями, ещё как-то продолжало работать некоторое время, диафрагму несчастного скручивала тяжелейшая судорога. После чего человек начинал синеть и… умирал. От попадания токсина в кровь до полной остановки дыхания проходила одна или в лучшем случае две минуты. Черновик был очень надёжным ядом и действовал он на всех теплокровных без исключения.
Конечно, Ратибор понимал, что поражённый козлолось был в десять раз крупнее человека. И яду нужно было намного больше времени, чтобы дать какой-то результат. Тем не менее юноша не сомневался, что результат будет, так как яд он варил сам и сам же испытывал его. И сейчас шиноби, достав из торбы фляжечку с коньяком, стал смывать с перчаток коричневые пятна, оставленные отваром. Яд был опасен только при попадании в кровь, тем не менее токсин был силён и оставлять его на своей одежде было неблагоразумно. А возница ёрзал и ёрзал у себя на козлах, то и дело оборачиваясь назад; он глядел то на Свиньина, то на преследователей, но ничего пока не говорил, а вот преследователи стали кричать, что-то там происходило, и даже в кожаный верх коляски один за другим прилетели два метальных снаряда. Молодой человек слышал, как они глухо ударялись о верх, и даже чуть отодвинулся подальше… Впрочем, он понимал, что преследователи нервничают. А почему? А потому, что токсин начинал действовать. Впрочем, он не удержался и на всякий случай, чуть опустив сугэгасу, выглядывает из коляски и видит, что тарантас преследователей, ещё минуту назад шедший всего в двадцати метрах за ними, теперь идёт уже в тридцати. А поражённый сюрикеном козлолось выдаёт забавные па передними ногами, не идёт так, как надо, вступая в явный диссонанс со зверем, скачущим рядом. Их этот явно несинхронный шаг, которого так избегают опытные возницы, то и дело затягивал тарантас к обочине дороги влево. И кучеру, чтобы не сорваться и не укатить
