Ростовский наставнику, сделав по-военному четкий шаг вперед.
Его голос звучал уверенно и властно. Всего за одну ночь Юрий полностью вжился в роль лидера. Спина прямая, подбородок гордо вздернут, взгляд устремлен чуть поверх головы наставника — классическая военная выправка.
— Новая метла по-новому метет? — негромко спросил Гдовский и посмотрел на Юрия с легкой усмешкой.
Наш командир ничего не ответил, молча сделал шаг назад и встал во главе строя. Умный ход — не вступать в словесные перепалки с наставником, особенно в первый день командования.
Я никогда не использовал военный стиль руководства, предпочитая более неформальный подход. Гдовский тоже был далек от армейской муштры. Но теперь, под началом Ростовского, придется следовать новым правилам, как бы это ни претило.
— Выспались и расслабились? — густые брови Гдовского взметнулись вверх, придавая его лицу выражение преувеличенного удивления. — Одобряю! И возрадуйтесь, ибо ваш выходной не окончен — сегодня нашу Крепость почтил визитом сам Всеволод Ярославович Керженский — корифей военной науки и опытнейший воин современности.
По рядам прокатился удивленный шепот. Керженский был легендой. Героем многочисленных сражений с высокоранговыми Тварями. В молодости он спас не одну сотню безруней от верной смерти и остался в живых. Теперь он преподавал в Имперской военной академии.
— Он проведет обзорную лекцию по теории тактики и стратегии боя, — продолжил Гдовский, — а мы с вами будем воплощать ее на практике в течение первого этапа Игр. Завтрак уже накрыт, у вас есть десять минут. Через пятнадцать вы должны сидеть в Крепости, в общем зале и внимать мудростям военной науки. Вопросы?
Вопросов, как обычно, не последовало, хотя всех интересовала предстоящая боевая практика. Что именно нас ждет? Новые тренировки? Изменение правил? Дополнительные испытания?
— Командуй! — коротко приказал наставник Ростовскому и растворился в пелене дождя, активировав руну перемещения.
— На завтрак! Бегом! Марш! — скомандовал Юрий и первым ломанулся в общую палатку.
Мы побежали следом, шлепая по лужам и скользя в грязи. Дождь усилился, превратившись в настоящий потоп. Вода лилась с неба сплошной стеной, ограничивая видимость несколькими метрами.
В общей палатке было сухо и относительно тепло. Пар поднимался от мокрой одежды десятков кадетов, создавая густой туман под брезентовым потолком. Пахло сыростью, потом и простой едой — овсяной кашей, черным хлебом и вареным мясом.
Я быстро проглотил свою порцию, не почувствовав вкуса, и побежал в Крепость. После вчерашнего аппетит пропал начисто, но тело требовало энергии. Особенно с учетом предстоящих испытаний — что бы ни готовил нам Керженский, легко точно не будет.
Общий зал Крепости казался полупустым. Массивные каменные колонны, покрытые древними рунами, все также терялись в полутьме высоких сводов. Факелы на стенах как и раньше освещали выцветшие гобелены, изображающие сцены из легендарного прошлого — битвы ариев с Тварями, появление первых рунников и основание Империи.
Вот только дубовые скамьи, способные вместить сотни человек, теперь были заняты лишь наполовину. Пустые места зияли как выбитые зубы, напоминая о тех, кто уже не вернется домой. Казалось, что я принял здесь свой первый бой с Тварью еще вчера, а на самом деле прошел целый месяц — месяц крови, боли и потерь.
Как обычно, мы сгруппировались по командам. Ладу я нашел сразу — она сидела с кадетами своей команды в дальнем углу зала. Жива! На ее запястье мерцали две руны — Феху и Уруз. У меня отлегло от сердца, словно невидимая рука разжала стальные тиски.
Лада выглядела иначе. Исчезла та беззаботная веселость, которая привлекла меня при первой встрече. Лицо стало жестче, скулы заострились, а в глазах появилась настороженность. Даже сидела она по-другому — спина напряжена, рука лежит на рукояти меча, готовая выхватить оружие при первой опасности.
Наши взгляды встретились. На мгновение мир вокруг перестал для меня существовать — остались только мы двое, разделенные десятками метров и пропастью непонимания. В ее серых глазах мелькнула тень былого тепла, а затем она отвернулась, демонстративно начав разговор с соседкой.
Больно. Даже сейчас, после всего произошедшего, ее холодность ранила сильнее любого меча. Если бы она не прикончила одного из троих насильников, от которых я ее спас, то вторую руну не получила бы. Игра случая и насмешка судьбы — я спас ее, чтобы она могла убивать дальше. Чтобы могла получать руны, теряя человечность с каждой новой смертью. Как и я сам.
«Нашими судьбами правит именно он, его величество случай», — говаривал мой отец. Он любил повторять эту фразу, особенно после очередной неудачи в делах княжества. А наставник, Иван Петрович, добавлял с усмешкой после каждой тренировки, когда я в очередной же раз оказывался на матах: «Случай не всесилен, мальчик. Даже у безруня есть шанс победить десятирунника. Ничтожный, один на миллион, но есть. Вопрос лишь в том, готов ли ты попотеть ради этого единственного шанса».
Тяжелые двери зала распахнулись, прервав мои размышления. В зал вошел щеголеватого вида мужчина.
Первое, что бросилось в глаза — его костюм. Темно-зеленый, явно дорогой, сшитый по последней столичной моде. Отливающий серебром и приталенный, он прекрасно гармонировал с узкими черными брюками и начищенными до зеркального блеска коричневыми туфлями. На фоне наших потрепанных одежд франт выглядел как ворон среди голубей.
Седеющие волосы были аккуратно зачесаны назад и пропитаны дорогим маслом — я чувствовал его аромат даже на расстоянии. Лицо тщательно выбрито, на щеках играет здоровый румянец. Прямая осанка, уверенная походка, легкая полуулыбка на губах — типичный столичный щеголь. Вот только руны на его запястье ясно свидетельствовали, что он прошел школу Игр.
Приглядевшись к профессору внимательнее, я заметил странности. Его левый глаз подергивался в нервном тике. Пальцы правой руки постоянно двигались, словно перебирая невидимые четки. А улыбка… В ней было что-то неправильное — слишком широкая, обнажающая чуть больше зубов, чем следовало бы.
Керженский стоял в центре зала, неторопливо оглядывая нас. Его взгляд скользил по нашим лицам, задерживаясь на каждом на долю секунды. Когда он посмотрел на меня, я почувствовал покалывание в затылке — словно кто-то пытался заглянуть в мой разум.
— Добрый день, хорошие мои! — мягко и манерно сказал профессор, и его голос оказался неожиданно высоким, почти женским.
Мы со Святом переглянулись, едва сдержав улыбки. Это обращение не вязалось с окружающей обстановкой — залом, где еще недавно лилась кровь, с нами — убийцами, прошедшими через ад отборов. «Хорошие мои» — так бабушки называют внуков, а не преподаватели военного дела — закаленных убийствами ариев. Да еще эта салонная
