да обгоревшие срубы давно покинутых деревень.
Я приподнял ткань, впуская холод и принюхиваясь. Воздух оказался густым, почти осязаемым. Пахло гарью, прошлогодним навозом, сыростью — и еще чем-то, тленным, знакомым, от чего внутри все сжималось.
Главная же деревня встретила меня гнетущим давящим молчанием. Никаких толп любопытных крестьян, лишь несколько бледных испуганных лиц мелькнули в щелях между ставнями низких избушек. Латанный-перелатанный частокол, окружавший деревню, оказался во многих местах изломан и повален внутрь, словно через него туда-сюда протащили пару плугов.
— Не поместье, а форпост после недавней осады, — скривился я себе под нос и спрыгнул наружу из крытой телеги, бросив несколько серебряков вознице.
Тот кивнул со словами «Удачи, барон!», хмыкнул, приподняв истлевшую соломенную шляпу, и тут же медленно покатил вдаль. Выходит, не поверил мне… Я тоже не поверил ему, что он возницей «для души» иногда промышляет.
Родом он оказался откуда-то с соседнего баронства, где ситуация, кстати, немногим лучше. Так получилось, что я удачно перехватил его в графском городке, а то пришлось бы топать сотню лиг на своих двоих да по незнакомой местности. Ехали мы почти неделю, ночуя у костра под открытым небом и травя друг другу байки. Благодаря этому я был немного в курсе, чем дышат соседние баронства.
С двояким расположением духа я прошел несколько грязных деревенских улиц и остановился у большой старой усадьбы, больше похожей на укрепленный сарай из грубого темного камня и дерева.
Там на крыльце меня уже ждала одна-единственная женская фигура в черных одеждах… Мать Даллена. Леди Мироника. Ее платье выглядело простым и поношенным, сшитым из грубой вотолы, а когда-то красивое лицо, ныне средних лет, — бледным и исхудавшим, с резкими тенями под глазами и впалыми щеками. Правда в тех же самых глазах, когда она увидела меня, вспыхнула живая искра — сложная смесь надежды, усталости и уже позабытой въевшейся боли. В моей душе что-то екнуло от ее взгляда, но я не подал виду.
— Даллен… сын мой… — ее голос дрогнул, срываясь на полуслове. Она сделала пару шагов вперед и схватила меня за плечи своими цепкими, но почти невесомыми пальцами, как утопающая за спасительную соломинку, словно боялась, что это мираж и я сейчас вдруг исчезну. — Ты наконец прибыл, мой родненький!
Ее тонкие пальцы показались мне сухими и холодными. Я почувствовал острую и непривычную неловкость. И что мне ей сказать? «Привет, мама. Извини, твоего сына подменили?»
— Кхм… здравствуй, матушка! — сказал я как можно мягче, припоминая манеру речи Даллена. — Я получил твое письмо. Прошу, расскажи мне все. Как это произошло?
Внутри баронская усадьба оказалась немногим лучше. В сенях пахло сыростью, старой древесиной и кисловатым запахом тлеющих в камине полусырых поленьев. Не отпуская моей руки, мать Даллена повела меня в горницу — низкую комнату с длинным столом и парой грубых лавок. Она поправляла на плечах черную шаль, все время теребя ее бахрому, и говорила быстро, сбивчиво, будто боялась забыть что-то важное:
— Это был не простой набег, Даллен. Они пришли целенаправленно, с наступлением темноты. Рослые, как молодые медведи, но морды длинные, волчьи… в глазах злой разум светится. Их вел тот, самый большой… шел на двух ногах, почти как человек. Преподобный Алексий, царствие ему, когда-то, помню, говорил, что таких чудовищ кличут волколаками! — она всхлипнула, содрогнувшись, и шаль соскользнула с ее дрожащего плеча. — Они не рыскали по круге в поиске скота, сынок. Они проломили частокол в самом слабом месте… Твой отец, Гаррет и вся дружина встретили их при оружии. Завязалась схватка, рычания, крики… Потом все резко стихло. На утро мы нашли их… то что от них осталось… на опушке леса. Там же и похоронили.
Она замолчала, сглатывая ком в горле, и отвернулась, уставившись в тлеющие в камине угли, и пока я пытался подобрать слова утешения, она продолжила, понизив голос до напряженного и доверительного шепота:
— Но это еще не все, сынок. Прости, что не упомянула этого в письме. Старые враги показали головы, едва мы отошли от этой трагедии. Барон Морландер, наш сосед с востока, этот старый хрыщ… уже на третьи сутки прислал гонца. Выразил соболезнования и напомнил о якобы долгах. Очень больших долгах твоего отца. Он требует вернуть их в течение трех месяцев, иначе… Еще и этот староста, Годвин, души покоя не дает! С тех пор все ходит вокруг да около, расспрашивает меня об украшениях, о фамильных реликвиях и других ценных вещах… Народ в трауре, все ждут как мне… как нам выйти из этой ситуации!
Договорив, мать Даллена выдохнула и обессиленно откинулась к стене, плечи ее поникли, но глаза, воспаленные и сухие, продолжали вглядываться в мое лицо с такой отчаянной надеждой, что у меня на миг даже перехватило горло.
Слова утешения застряли где-то внутри, не в силах пробиться сквозь ворох мыслей. Твари из леса… Староста, что ведет себя как засланный стервятник… И сосед, требующий рассчитаться по долгам, ложным или нет. Хорошенькое наследство.
— Я что-нибудь придумаю и разберусь, матушка, не переживай, — сказал я как можно более успокаивающим тоном, но взгляд мой был тверд как никогда. — Дай мне немного времени. Что сказал гонец… Какой долг нам нарисовали?
— Десять тысяч крон. Я помню… твой отец как-то занимал, пытаясь выйти из нашего бедственного положения, но точно не такую сумму и вроде не у барона Морландера… Ох, одна катастрофа за другой… — покачала головой баронесса Мироника и прикрыла глаза.
От озвученной суммы у меня чуть глаза на лоб не полезли, но я спокойно кивнул, давая матери Даллена надежду. Деньгами решить этот вопрос явно не получится.
…
Церемония наследования прошла быстро и уныло, как и этот чертов ноябрьский день. Под низким, свинцовым небом, на крыльце усадьбы, перед горсткой испуганных и подавленных крестьян во главе со старостой деревни — толстым нечесаным мужчиной по имени Годвин, от которого пахло дешевым брагой и потом, — я стал бароном.
Никаких фанфар, никаких поцелуев знамени. Лишь короткая, путаная речь Годвина и тихое недружное «Да здравствует лорд!», прозвучавшее больше как вздох разочарования и обреченности.
Однако в тот самый миг, когда тяжелый драгоценный перстень-печатка с потускневшим гербом Сарских скользнул на мой палец, со мной произошло что-то странное. От кольца вверх по руке пробежала волна сухого нестерпимого жара, в висках застучало, мир на секунду поплыл, а в сознании, в самой его гуще, будто щелкнула тугая щеколда. Перед глазами
