вижу и убедился, что это совсем не болезнь, а просто цветет. Тут произошли три большие перемены: воздуха, воды и пищи. Сейчас священник мне рассказывал, что встретил какого то доктора и спросил его, что такое если пятнушки на лице, как у Феди? Тот отвечал, что это всегда у маленьких при таких переменах, и что довольно одной из них, например воздуха, чтоб произвести на несколько дней не то что цвет, а даже сыпь. При этом спросил: худенький или полный мальчик? Коли полный, то непременно слегка зацветет на несколько дней. Узнав же, что весел, кушает и ходит отлично, жару нет, сказал, что совсем не о чем беспокоиться и что так именно и должно происходить. Я впрочем если завтра, или после завтра не пройдут еще пятнушки, то не смотря на его полное здоровье позову Шенка. Признаюсь тебе, что я до твоего приезда, боюсь советываться с докторами: нападешь на дурака, который тотчас же закричит что надо лечить от золотухи, тогда как у Феди никакой нет золотухи. Это случается между докторишками сплошь.
Береги Любу и старайся сама больше обращать внимание на физическую сторону своего здоровья. Больше спи например. Не выходить нельзя, — но ужасно боюсь не случилось бы с вами чего на улице
Мне здесь страх скучно. Погода здесь хорошая и не очень жаркая, солнце, но весь день беспрерывно спрыскивали дожди. Мы с Румянцевым{78}78 ходили сегодня утром к протопопу (Ивану Смелкову){79} с визитом. Протопопша очень изъявляла желание с тобой познакомиться. Протопоп казался очень довольным моим посещением, но мне кажется он в 10 раз хуже нашего Румянцева.
Был в воксале, был в конторе вод и вывел заключение, что ничего нет здесь труднее, как получить какое нибудь сведение. Все сам отыскивай. Гуляющей публики в саду не так чтобы очень много. Но есть порядочно приезжих офицеров. Много золотушных детей. Впрочем продолжают приезжать, ходят по городу и ищут квартир.
Я убежден что мне все это время до вас, будет очень скучно. Завтра примусь за работу. Главное что ты мне не можешь помогать стенографией а то мне бы хотелось поскорее отправить в Русский Вестник80. Священник отдал мне сегодня деньги{81}, я взял наконец без отговорок, 21 руб., а 4 издержаны. Всего на все у меня в кармане 72 руб. Ах Аня надо работать и работу кончать а там деньги будут.
Но об Вас беспокоюсь до мучения. Ну что если ты захвораешь, заснешь невольно, — что будет с Любой? Хоть бы письма ты писала. Что Мама? Не родила-ли Ольга Кириловна? (В эту минуту Федя проснулся и ужасно болтает с няней, очень любит говорить, но все для-для-для-ли-ли-ли или хохочет, а больше ничего не выговаривает). Шляпу сорвал с меня и с Священника сегодня раз десять.
Публика здесь очевидно ужасно церемонная, тонная, все старающаяся смахивать на гран-монд, с сквернейшим французским языком. Дамы все стараются блистать костюмами, хотя все должно быть дрянь страшная. Сегодня в саду открытие театра, идет Комедия Островского цены высоки, но хотел было пойти для знакомства. Кофейных, кондитерских мало ужасно. Ужасный мизер эти воды и парк мне решительно не нравится. Да и вся эта Старая Русса ужасная дрянь.
А все таки воздух оживил бы и тебя и Любу, и вот ждать. Цалую тебя, а Любу благословляю и молюсь за нее. Напоминай ей обо мне. Поскорей бы вы здесь все, во всем комплекте, а там помышлять бы и о дальнейшем.
Ради бога пиши обо всем откровенно. Видишь я тебе все откровенно пишу.
Твой Ф. Достоевский.
Поцалуй Любу. Цалую тебя. Не худей пожалуйста.
Старая Русса. 30 Мая 72.
Сейчас получил от тебя друг мой известие о смерти Марьи Григорьевны{82}. Ужасно изумлен и ужасно мне ее жалко. Экая бедная! Но как-же она умерла 1-го Мая, когда уже месяца три как мы слышим о ее болезни? — Жалко детей, Павел Григорьевич ровно через год женится83. Намерение твое на счет Мамы я в высшей степени порицаю. Это против всех правил опытности и знания сердца человеческого. Если ты привезешь ее в Ст. Руссу и здесь только откроешь, то она тем сильнее здесь будет поражена, т.-е. будет поражена наисильнейше, и ты выбираешь самый громоносный случай. Слушай: Если Павел Григорьевич в отчаянии, а дети плачут, то если теперь открыть маме, — половина горя ее уйдет на сострадание к тем и на мысль, что те все-таки не только не меньше, но и больше ее потеряли, особенно дети. Горе ее поневоле смирится перед их горем, и маме легче будет плакать над детьми и с детьми. Тогда как если теперь от нее скрыть, то после первого мгновения горя она бросится в Петербург к детям, чтобы над ними поплакать (но она убеждена будет, что она им будет и полезна) и как она будет досадовать на тебя припоминая, что она долго не видала детей, или пожалуй побранила или подумала дурно о Маше! Одним словом надо открыть ей сейчас и для облегчения вдвое немедленно свести ее с Павлом Григорьевичем и детьми, особенно с теми, которые плачут. Иначе ты может быть будешь виною ее болезни.
Но я знаю, что вам всем, Сниткиным что ни говори — ничего не поделаешь и потому убежден что ты меня не послушаешься. Привезти же Маму в Ст. Руссу уже после открытия, (когда сама ты воротишься) я бы тебе советовал непременно. Здесь место уединенное, комнат очень много и она может жить как у себя в Саксонии и отдохнуть. Смотри-же, пригласи и настаивай. Но для этого непременно надо теперь открыть.
О Лиле я забочусь и мучаюсь, воображаю духоту или холод Петербургские. Ты ничего не пишешь про погоду. Выпрямится-ли ручка? В газетах читаю об оспе в Петербурге. Берегись Васильевской и Петербургской
