интересуюсь я.
— Вы воины, — вздыхает Марья. — Статус соответствует боярскому, ибо отмечены вы милостью правителей своих.
Это как? Это она медали так называет? Интересно… А деньги в мешке, видимо, от заначенной на память купюры, у фрица отобранной. Все-таки сотня рейхсмарок — не знаю, как по дороговизне, но как сувенир — уникальная штука. Видимо, этот сувенир подвергся какому-то пересчету. Интересно.
— Страна наша зовется Русью, — отвечает Марья. — Правит у нас царь-батюшка да царица. А вот царевну Несмеяну давно уже никто не видел. Лучшие умы не первый год пытаются вылечить ее от постоянного рева, да все тщетно.
— Посмотрим, — хмыкает Варенька. Ну да, мы и не таких видели, это точно, все-таки скорая есть скорая. — Еще что-то, что мы должны знать?
— Опекунов вам не назначено, — сообщает женщина. — Потому вы сами по себе, но взамен вам положены покои отдельные, по статусу и по сути своей.
— Еще интереснее, — комментирую я. — Ладно, что тут с деньгами?
С деньгами оказывается, что банки наличествуют, туда полученное железо сдать можно, а вот оружие наше тут работать не будет. По крайней мере, огнестрельное. Ну, это мы проверим, конечно, как не проверить-то?
Она рассказывает о том, что ведунья — товар штучный, в отличие от защитника. Для того чтобы дар проявился, ребенок должен быть лишен самого важного — тепла, именно таких детей и выискивают по мирам. А вот «отстойник» — это просто кусочек чего-то привычного, позволяющий усилить и научить базово использовать свои способности. Вот тут я цепляюсь за это понятие, потихоньку вытаскивая из дамы подробности.
Предыдущий мир, который «кино и немцы», и был «отстойником». Хренасе привычное, я вам доложу… Впрочем, могло быть и похуже — та же Гражданская, которую я помню урывками, и то в варианте: «Махно плохой, Буденный хороший». В общем, действительно, могло быть хуже. Ладно, будет день, будет пища, сначала разведка, потом отдых, благо время до начала учебы у нас есть. Вот и используем это время на разведку. Как же меня вечный бой-то задолбал!
— И что теперь? — интересуюсь я, обнимая Вареньку.
— Теперь заселяться пойдем, — вздыхает Марья. Какие-то разочарованные у нее вздохи, как будто пакость сорвалась. — Неделя у вас на обустройство, а потом учеба начнется.
— Отличная мысль, — киваю я. — И где мы теперь живем?
— Идите за мной, — предлагает мне Марья, на что я киваю.
В нашей форме мы смотримся, конечно, несколько экстравагантно, но она мне привычна, а для Вареньки означает еще и безопасность, так что попытка силового переодевания потерпела неудачу. Ну, если я правильно понимаю Марью. Могло ли это ее расстроить? Не знаю. Ведет она себя очень странно и подозрительно, но недостаточно подозрительно для допроса.
По сторонам я не смотрю, у меня еще будет такая возможность, а Марья, быстрым шагом дойдя до поворота, ведет нас обоих вдоль дверей, пока не останавливается перед одной из них. Очень общагу напоминает или гостинку, поэтому я морально готовлюсь к маленькому помещению, но за открывшейся дверью обнаруживается очень неплохая двухкомнатная квартира с раздельным санузлом и красивой спальней. Интересно девки пляшут…
Марья выдает мне какой-то толстый том, а потом разворачивается и уходит быстрым шагом. Значит, мы предоставлены сами себе, в связи с чем у меня вопрос — переодеваться или нет?
Глава одиннадцатая
Варя
Хорошо подумав, я решаю все-таки переодеться. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Сережа мой в это время, высунувшись в окно, проверяет автомат. Действительно не стреляет, значит, оружие у нас только холодное, ну и гранаты еще проверить надо будет, конечно. Сережа достает выданные нам шмотки и три ножа. Боевые ножи НКВД он, видимо, заначил на складе еще, а зачем три-то?
— Два мне, один тебе как оружие последнего шанса, — объясняет мне любимый.
— Потому что я им владеть не умею, — киваю я. — Ладно, как скажешь.
Он цепляет ножи в ножках ремешками к своим предплечьям, а потом занимается и мной, объясняя, как именно выдергивать и что сделать можно. Я киваю, потому что ничего сложного в этом нет. Сережу понять можно: пусть там и была лубочная война, но она была войной, а уж что со мной сделали, так вообще ни в сказке сказать. Так что имеет смысл.
Тяжело вздохнув, я стаскиваю гимнастерку и штаны, натягивая на себя взамен платье. Оно мне почему-то не очень комфортно, что-то мешается. Я пытаюсь его поправить, но не особо у меня и выходит, мешается оно и все.
— Постой спокойно, — говорит мне Сережа, уже переодевшийся в местный костюм.
Он начинает что-то делать сзади, отчего у меня на мгновение даже дыхание спирает, но затем платье вдруг садится, как на меня сшитое, при этом Сережа, правда, сдавленно матерится. Не нравится ему что-то, потом узнаю, что именно. А пока надо, наверное, медаль перевесить. Хоть я и не знаю, за что мне ее дали, но Сережа же сказал, что так надо…
— Сережа, поможешь? — интересуюсь я.
— Да, хорошая мысль, — кивает он, перецепляя награду, а потом занявшись и своей. — «Отважная» медаль очень на фронте ценилась, — объясняет он мне, — потому что предполагала личную отвагу. У меня таких две было, ну вот теперь одна.
— Мы, получается, нося награды, как бы предупреждаем тех, кто понимает? — интересуюсь я, на что любимый, подумав, кивает.
— Ты права, в своей форме мы тут будем светиться так, что ни о какой разведке… — тяжело вздыхает Сережа. — Так что погуляем пока в этой, хотя фасон твоего платья мне не нравится.
— А что с ним не так? — я себя чувствую уже вполне комфортно.
— Ощущение у меня, что оно не предполагает наличия трусов, — объясняет мне он. — А учитывая нашу историю…
— Да, — киваю я, копируя его вздох. — Грустно будет, и страшно еще. А мне пока хватит.
— Еще одну проблему я вижу, — сообщает мне Сережа. — Мы с тобой дети, как ни крути. Сейчас тянем на адреналине, что ты, что я, но рано или поздно завод закончится, и вот тогда…
— Тогда нас растопырит, — понимаю я, о чем он
