одному докладу? Да быть такого не может! У медалей тоже есть статут, но вот когда мне и Вареньке цепляют новенькие награды, при нас заполняя удостоверения, я удивляюсь чуть ли не до смены формы тела. Да и сами награды — «За боевые заслуги» ей и «Отвагу» мне. Нет, ничего не скажу, случалось такое, но чтобы вот так, с ходу? Да еще и детям? Охр… В общем, очень удивительно, очень. Так просто не бывает, насколько я знаю, да еще и «отважная» медаль, очень на фронте ценившаяся… Так и хочется воскликнуть: «Не верю!», но нас не спрашивают, а отправляют отдохнуть.
— Ничего ж себе, — только и выдавливает удивленная Варенька.
Еще бы, родная… такого просто не может быть. В действующей армии бывало, я читал, но у партизан — только если командир и отряд из НКВД, но с этой версией не клеится все остальное. То есть: «Рабинович, или наденьте трусы, или снимите крестик», как говорит нам старый анекдот. В общем, невозможность на невозможности.
Впрочем, пожав плечами, я отправляюсь к тете Любе — пожрать раздобыть, а то стресс… Но приступить к еде не успеваю: к нам подходит комиссар.
— Вы сегодня улетаете на Большую Землю, — безапелляционно заявляет он.
— Есть, понял, — рефлекторно отвечаю я, хотя спросить хочется, но, во-первых, мне не ответят, а во-вторых, и так понятно.
Видимо, документы оказались действительно очень важными, потому что самолет за ними и почему-то за нами присылают ночью. При этом большая часть отряда куда-то уходит, хотя понятно куда — подальше отсюда. Почему-то не сильно хочется улетать, потому что с ходу разобраться во всех подковерных играх сложно, а нам точно придется, просто по закону жанра. Тем не менее приказ есть приказ, потому Варенька с верной винтовкой, да я с автоматом лезем глубокой ночью в холодное нутро самолета, получив на руки запечатанный конверт с документами.
Самолет раскрутил винты, взлетая. Ночной полет полон опасностей: нас могут сбить, расстрелять в воздухе, в том числе и свои, но, учитывая киношность всех обстоятельств, я верю, что пронесет. Мы летим в темноте, долго летим, но в какой-то момент внизу становится заметен праздник жизни, полный иллюминации.
— Что это? — интересуется Варенька, приникая ближе ко мне.
— Линия фронта, — отвечаю я, фиксируя появление летных соседей.
К нашему транспортнику присоединяются краснозвездные истребители, защищая нас, кажется, даже от своих. В общем-то, имеет смысл, так что это как раз неудивительно. Надеюсь только, на аэродроме нас не пристрелят от избытка усердия. С другой стороны, мы окажемся в России, так что забрать нас будет можно. Вот и посмотрим.
Глава десятая
Варя
Сережа не удивляется, значит, все в порядке. Я не очень понимаю происходящее, особенно за что мне медаль-то навесили. Но любимый высказывается в духе: «Раз привесили, значит, так надо». Возмущаться я не спешу, потому что ему виднее. Мы летим в древнем самолете, где конкретно — кто его знает, но Сережа сказал отдыхать, и я укладываю голову ему на плечо.
Когда самолет делает круг над аэродромом, любимый рассматривает комитет по встрече, явственно выдохнув. Значит, он чего-то опасался и теперь успокоился. Наш транспортник быстро снижается, затем запрыгав по бетонке. Я посматриваю на жениха и не нервничаю, хотя граната в кармане лежит на всякий случай.
— Ну, пошли, — предлагает мне Сережа, когда самолет останавливается.
Я вылезаю по ступенькам, сразу же взяв винтовку на ремень. Встречающие нас откровенно удивлены: подростков с наградами и при оружии они явно увидеть не ожидали. Еще и одеты мы в форму. Нацепив пилотки, подходим к встречающим, при этом я копирую Сережину стойку.
— Товарищ… м-м-м, — Сережа явно делает вид, что не знает значения знаков различия офицера перед собой, потому смотрит вопросительно.
— Подполковник, — вздыхает советский офицер, что видно по красной звезде на фуражке. — С этой переаттестацией все сложно, привыкнете еще.
— А куда нас, товарищ подполковник? — интересуется любимый.
— Сначала отчеты писать, — объясняет тот. — А потом решим.
— Надеюсь, не в детский дом, — бурчит Сережа. — Оружие сдавать?
— Потом сдашь, прошу за мной, — отмахивается подполковник, показывая на небольшой легковой автомобиль черного цвета. — А то я вас, фронтовиков, не знаю…
Пакет у нас забирают, а нас самих сажают в машинку, но, вроде бы не арестовывают, даже оружие оставляют и не обыскивают, кстати, что совсем странно, по-моему. А как же проверки там, НКВД опять же, нам что же, с ходу верят? А вдруг мы страшные террористы или еще какое нехорошее слово? Сережа прав — это точно кино, в жизни так просто быть не может.
— В детский дом вас нельзя, — вздыхает подполковник. — Есть люди, с которыми вам необходимо, впрочем, встретиться, поэтому все узнаете в свое время.
Нас везут в какое-то место, по виду напоминающее отнюдь не гостиницу, но я не спрашиваю, а только цепляюсь за любимого, идя туда же, куда и он. При этом в груди нарастает не самое приятное ощущение. Я что, опять приступ устроить хочу? Это не ко времени. Подполковник прощается и уходит, а я осматриваюсь. В выделенной нам комнате обнаруживаются две кровати. Сережа сразу же сдвигает их вместе, помогая мне улечься, как будто чувствует, что со мной не очень хорошо. Затем любимый снимает с меня сапоги и сам разувается. Только после этого действа он снимает автомат, привесив его так, чтобы в любой момент схватить.
— Дежурный лейтенант Тихомиров, — слышу я от двери, на что реагирует Сережа.
— Воспитанник Вертинский, — реагирует мой любимый, что-то решив, потому что так нас не называли. Ему виднее. — Чем могу?
— Надо будет, зовите, — предлагает ему дежурный. — Все фронтовики поступают одинаково, так что отдыхайте.
— Вопрос в том, дадут ли нам отдохнуть, — вздыхает Сережа, устраиваясь рядом со мной. — Судя по словам товарища подполковника, нас на беседу в ближайшее время позовут. Ну, или не на беседу… — задумчиво добавляет он.
Я с ним согласна. Хоть я себя и чувствую выжатым лимоном, но понимаю: в случае чего поднимусь на ноги. Тем более что ощущение приближения нового «приключения», будь оно неладно, растет. Как тогда, с винтовкой. Я уже
