Только в комнате ключницы Ника решилась развернуть находку.
Руна заперла дверь, хотя Эйвард запретил закрывать её после полуночи, и встала рядом.
На лицевой стороне был рисунок.
Неровный, детский, но ясный до боли: маленькая девочка с тёмными волосами стояла между огромным чёрным драконом и женщиной с длинной связкой ключей. Дракон наклонил голову к девочке, будто закрывал её крылом. Женщина с ключами держала руку на белой двери. Над ними детская ладонь нарисовала три маленьких кружка — может быть, три луны. Может быть, три замочные скважины.
— Это Сайра рисовала? — прошептала Ника.
Руна не ответила.
Ника перевернула бумагу.
На обороте было написано детской рукой, крупно, неровно, с нажимом, от которого тонкая бумага почти порвалась:
“Мама не умерла. Её спрятали.”
Ника почувствовала, как комната уходит из-под ног.
Руна тихо ахнула.
А за дверью, в коридоре, кто-то очень осторожно повернул ключ в замке снаружи.
Комната первой жены
Комната первой жены
Ключ в замке повернулся так медленно, будто тот, кто стоял за дверью, хотел дать Нике время испугаться.
И она испугалась.
Не вскрикнула, не отступила, не бросилась прятать бумажку под подушку — только сжала её в кулаке так сильно, что тонкий край врезался в кожу. На обороте всё ещё жгли глаза детские слова: “Мама не умерла. Её спрятали”. Они будто не были написаны на бумаге, а проступили прямо у неё под ребрами, там, где с каждой новой тайной становилось теснее.
Руна стояла рядом, белая как снег за окном. Она заперла дверь сама, нарушив приказ Эйварда, и теперь смотрела на медленно поворачивающийся замок с таким лицом, будто снаружи стоял не человек, а приговор.
— Спрячьте, — одними губами прошептала она.
Ника не успела.
Дверь открылась.
На пороге стоял Эйвард Морн.
Он не вошёл сразу. Только остановился в проёме, высокий, тёмный, с лицом, на котором ночная усталость не смягчала ни одной черты. Свет из коридора падал ему на плечи, и за его спиной тянулась длинная тень — слишком широкая, слишком крылатая, чтобы Ника могла убедить себя, будто это просто игра огня.
Взгляд Эйварда сначала скользнул по Руне. Потом по запертой изнутри двери. Потом остановился на руке Ники.
На той самой, в которой была зажата бумажка.
— Я приказал не запирать дверь.
Руна низко склонила голову.
— Милорд, я…
— Это я попросила, — сказала Ника.
Голос прозвучал спокойнее, чем она ожидала. Возможно, потому что внутри всё уже дрожало так сильно, что снаружи просто не осталось сил дрожать.
Эйвард перевёл взгляд на неё.
— Вы забыли, что находитесь под надзором?
— Нет. Я очень старалась не забыть. В этом замке мне напоминают об этом чаще, чем о моём имени.
— Ваше имя не имеет значения.
— Для вас — нет.
Он сделал шаг внутрь.
Руна отступила к стене, не поднимая глаз. Ника осталась на месте. Не потому, что была храброй. Просто понимала: если сейчас отступит, он увидит бумажку. Если попытается спрятать — тем более.
Белый ключ у пояса был холоден.
Это пугало больше, чем если бы он обжигал. Будто замок уже сделал ход и теперь молчал, наблюдая, кто ошибётся следующим.
— Что у вас в руке? — спросил Эйвард.
Ника сжала бумагу ещё крепче.
— То, что замок дал мне, не спрашивая вашего разрешения.
Его глаза сузились.
— Покажите.
— А если нет?
— Тогда я решу, что это опасно.
— Вы и так решили.
На его лице мелькнуло раздражение, но он не сорвался. Это тоже было новое. Эйвард Морн умел угрожать так, что стены становились тише. Но сейчас он сдерживался. Не ради неё. Может быть, ради Ортии, которая слишком внимательно смотрела. Ради Совета. Ради дочери. Ради того, чтобы самому не узнать слишком рано то, чего он боялся.
— Нивея.
Имя ударило привычно, но теперь уже не так больно. Возможно, потому что в этой комнате, под доской с пустыми крючьями, были спрятаны два молчащих ключа, а в глубине её ладони — детская бумажка, которая говорила, что не все мёртвые здесь мертвы.
— Не называйте меня так, если хотите, чтобы я вам отвечала.
Он шагнул ещё ближе.
— Вы не в положении ставить условия.
— Я в положении человека, у которого на руке ключи, а вокруг все хотят ими распоряжаться.
Руна едва слышно выдохнула. Эйвард посмотрел на Нику долго, тяжело, так, будто между ними лежала не бумага, а открытая дверь. Потом протянул руку.
— Дайте.
Ника понимала: если откажется, он всё равно может забрать. Не потому, что хочет унизить. Потому что привык брать ответственность силой, когда всё остальное рушилось. Она видела это в нём с первой встречи — отцовский страх, превращённый в приказ. Вина, превращённая в холод. Боль, которую он запирал так же крепко, как белую дверь.
Она медленно разжала пальцы.
Но отдала рисунок лицевой стороной вверх.
Эйвард взял бумажку осторожно. Слишком осторожно для человека, которому всё равно. Он посмотрел на детский рисунок, и в его лице что-то изменилось так резко, что Ника забыла дышать.
Не ярость.
Не подозрение.
Удар.
Так выглядит человек, которому из прошлого протянули маленькую руку.
Он молчал. Глаза его скользили по неровным линиям: девочка, чёрный дракон, женщина с ключами, белая дверь, три кружка над ними. Бумага была крошечной в его пальцах, почти смешной, но Эйвард держал её так, будто она могла рассыпаться вместе с последней частью его жизни.
— Где вы это взяли? — спросил он.
Голос стал глуше.
Ника
