не отвела глаз.
— В малой галерее. За щитом открылся проход. Оттуда выкатилась бумага.
— Я запретил вам приближаться к детскому крылу.
— Я была в малой галерее. Она была в списке Тарвина.
— Проходов за щитами в списке не было.
— Их и на стене не было, пока замок не решил иначе.
Он поднял на неё взгляд. В нём снова вспыхнуло недоверие, но слабее, чем раньше. Или Нике хотелось так думать.
— Вы открыли проход?
— Нет. Он сам открылся.
— И вы, конечно, просто взяли то, что оказалось перед вами.
— Да.
— Не задав вопросов.
— Вы предпочли бы, чтобы я спросила разрешения у щита?
Руна закрыла глаза.
Ника сама поняла, что ответила лишнего, но усталость, страх и злость мешались внутри слишком тесно. Эйвард не улыбнулся. Даже тенью. Но что-то в его лице дрогнуло — на миг, почти незаметно. Не веселье. Скорее признание: она не похожа на ту Нивею, которую он помнил. Или думал, что помнил.
Он снова посмотрел на рисунок.
— Это рисовала Сайра, — сказал он.
Ника почувствовала, как у неё похолодели пальцы.
— Вы уверены?
— Я знаю руку своей дочери.
Слова были тихими. В них не было угрозы, только такая голая боль, что Ника на мгновение пожалела, что вообще держала эту бумагу. Но обратная сторона жгла памятью. “Мама не умерла. Её спрятали.” Если он повернёт лист — всё изменится. Если не повернёт — тайна останется только у неё. А если она сама скажет, он может не услышать. Или услышать слишком сильно.
Эйвард уже почти перевернул бумагу.
Ника невольно шагнула вперёд.
— Не надо.
Он замер.
— Что там?
Руна подняла голову.
Ника поняла, что попалась сама. Теперь молчание стало признанием.
— Я не знаю, можно ли этому верить, — сказала она. — В этом замке стены говорят, портреты лгут, двери ходят сами. Рисунок мог быть старым. Или подброшенным. Или…
— Что там? — повторил Эйвард.
Он перевернул бумагу.
Ника увидела, как его взгляд остановился на словах.
“Мама не умерла. Её спрятали.”
Комната стала такой тихой, что где-то под полом, казалось, можно было услышать медленное сердце замка.
Эйвард не изменился сразу. Это было страшнее. Он не побледнел, не сжал бумагу, не выругался, не бросился к двери. Только стоял и смотрел. Слишком долго. Слишком неподвижно. Потом медленно поднял глаза на Нику.
— Кто написал это?
— Вы сами сказали: рука Сайры.
— Сайра спит.
— А в белой комнате, как мне сказали, спит не она.
Руна едва слышно прошептала:
— Леди…
Эйвард резко повернул голову к ней, и служанка тут же замолчала.
— Вы говорили с ней? — спросил он Нику.
— С кем?
— Не играйте.
Ника посмотрела на рисунок в его руке.
Ей хотелось сказать правду. Всю. Про голос под дверью. Про зеркало. Про три молчащих ключа. Про Нивею в комнате, которая исчезла. Про слова на стекле: “Он не виновен”. Про имя Бренна, проступившее инеем и оборвавшееся на полуслове.
Но за дверью мог стоять кто угодно. Ортия. Бренн. Замок. Прошлое. А ещё Ника уже поняла: в этом доме правда, сказанная не вовремя, могла закрыть нужную дверь навсегда.
— Я слышала голос, — сказала она осторожно. — Не знаю, чей.
— И он сказал вам про Арису?
Имя вошло в комнату так, будто дверь распахнулась в холод.
Ариса.
Ника не знала эту женщину. Не видела её портретов. Не слышала подробностей. Но имя сразу легло на рисунок, как недостающая часть: девочка, дракон, женщина, белая дверь.
Мама.
— Ариса — мать Сайры? — спросила она.
Эйвард закрыл глаза.
Совсем ненадолго. Но этого хватило, чтобы Ника поняла: вопрос задел глубже, чем он хотел показать.
— Была.
— Она умерла?
— Да.
— Тогда почему Сайра написала…
— Потому что дети не принимают смерть так, как взрослые.
В этих словах было слишком много готового ответа. Слишком ровного. Будто он повторял его себе годами, пока оно не стало единственным, что позволяло стоять у белой двери и не разбить о неё руки.
— Вы сами в это верите? — спросила Ника тихо.
Он посмотрел на неё.
— Осторожнее.
— Я не пытаюсь причинить вам боль.
— Вы уже носите лицо женщины, которая это сделала.
Ника вздрогнула, но не отступила.
— Может быть, она не сделала.
Эйвард сжал бумагу.
Не сильно, но краешек всё равно смялся.
— Руна, выйдите.
Служанка побледнела.
— Милорд…
— Выйдите.
Руна посмотрела на Нику. В этом взгляде было предупреждение, извинение и беспомощность. Потом она низко поклонилась и вышла, оставив дверь открытой.
Ника и Эйвард остались вдвоём.
Открытая дверь почему-то не облегчала. Наоборот, коридор за ней казался чёрной щелью, готовой втянуть любое слово и донести его не тем людям.
— Если вы лжёте мне об Арисе, — произнёс Эйвард, — я не стану ждать Совета.
Ника медленно выдохнула.
— Я не знаю, где заканчивается ложь. В этом проблема.
— Для вас — возможно.
— Для вас тоже.
Он резко шагнул к ней.
— Не смейте.
— Смею, — сказала Ника, хотя внутри всё похолодело. — Потому что вы сами не знаете, что произошло в ту ночь. Иначе не стояли бы у двери каждую ночь, прося
