поражен что оно не пришло. Мало того, сегодня, в Воскресенье, заходил утром в 8 часов на почту (почта из Берлина [иногда] приходит и сюда в 10 часов вечера) думая что вчера поздно могло прийти твое письмо, но опять таки услышал: «nichts da». Признаюсь я в большом волнении и дай бог, чтобы с вами со всеми ничего не случилось. Ночью даже худо спал, думая что ты захворала, а потому и не могла написать. Воображаю тоже не случилось-ли какой беды с детьми, и ты не хочешь писать, чтобы не испугать меня. Ах Аня, если ничего не случилось то худо с твоей стороны, голубчик, обещая наверно и точно писать, — сманкировать. Еслиб ты знала как на меня это все болезненно действует! Вот я тебя теперь упрекаю, а сам думаю: «А что если она теперь больная лежит». У нас здесь, в Эмсе, такое проклятое заведение что по Воскресеньям, с 9 часов утра, почта заперта и открывается лишь вечером, на одно какое то мгновение. И вот уже я здесь 5 воскресений, а ни разу не мог застать это мгновение, потому что точного часу не назначено; придешь вечером — говорят: «сейчас была отперта, а теперь уж до завтра» Это у них такой порядок при таком огромном числе посетителей! — Так что я теперь вдвойне в тоске. Может и сегодня не получу письма от тебя, если даже оно и прийдет. Что же если не получу и завтра и после завтра? Тогда телеграфирую. Пройду сегодня на телеграфную станцию узнать, нет-ли телеграммы. Вообще весь день для меня сегодня будет мученьем, вплоть до того времени как получу от тебя что-нибудь.
Еслиб получил вчера, то вчера же и отправил бы тебе ответ. А сегодня, так как почта будет заперта, то не знаю удастся ли еще отправить. Кроме того, что мне, прежде отправки, хотелось бы сначала и твое письмо получить, на случай если в твоем письме будет что-нибудь, на что, надо будет настоятельно-скоро ответить. О себе скажу, что леченье мое идет ни то ни сё. Вот уже 10 дней прошло как Орт назначил мне усиленный против прежнего прием вод, предвещая успех. В результате, хоть и есть действительно облегчение, т.е. — все таки меньше перхоты, легче дышать и проч., но хрипота в известном (больном) месте остается и больное это место в груди окончательно не хочет зажить. К тому же у нас, последние 4 дня, дожди, а утром туманы и холода. Усиленные хрипоты приписываю конечно этой сырости. (Сегодня, например, ясный день, хотя утром был страшный туман, и мне несравненно легче), но уж одно то, что по прежнему сырость имеет такое влияние на грудь показывает что болезнь не прошла, и что перестань я пить Кренхен и все опять воротится. В результате думаю так: нельзя чтоб я не вынес какой нибудь (и может значительной) пользы от леченья в Эмсе, но эта польза очень-очень похожа на ту пользу, которую я вынес зимой от леченья сжатым воздухом, т.е. что получил решительное облегчение, что без лечения сжатым воздухом может лежал бы и иссох от лихорадок и диссентерии, но тем не менее полного излечения не получил. Так верно будет и здесь. — Вчера ходил к Орту и объяснил ему, что до срока положенного им самим в прошлый раз (9 дней назад) для моего лечения и излечения, с надбавкой лишней недели и проч. (о чем я писал тебе), остается всего 3 дня (Срок выходил во Вторник), и что я прошу его посмотреть меня. Он осматривал и слушал и, кажется, по виду его я заключил что результат не совсем благоприятен. Он сказал мне чтоб я еще остался в Эмсе неделю, так чтобы было ровно б недель моему пребыванию в Эмсе, и опять таки весьма утвердительно обещал169 результат благоприятный. Я остаюсь, таким образом, примерно до 3-го или 4-го Августа, а там уж и не знаю, набавит ли он еще неделю или нет? [Д] Думаю что нет. Этим Ортом я, все время, не совсем доволен; он обращается как то легкомысленно и лечит точно на угад. Штакеншнейдер болен, кажется, еще больше меня и приехал сюда всего только на 3 недели, так как буквально не может пробыть дольше, и его доктор, Гроссман, которого мне здесь многие хвалили за его старательность и чрезвычайную внимательность к своим больным — Гроссман назначил ему разом и Кренхен и пульверизационное лечение горла (здесь всех этим лечат) и минеральные ванны. Я же еще вчера приставал к Орту, не прибавит ли он еще чего к леченью моему и он отвечал что ничего не надо. Штакеншнейдер удивился услыхав что Орт даже горло мое не рассматривал никогда. Мне давно уже говорили чтоб я сходил к Гроссману. И вот я вчера утром, перед Ортом, пошел к Гроссману. Тот выслушав что я лечусь уже 5-ю неделю у Орта, на отрез отказался меня выслушать: «У вас дескать есть доктор, так чего же вы ко мне приходите». Вот какие у них здесь нравы. Он, из camaraderie ремесленной своей чести, [и чтоб] отказывает больному, тогда как больной имеет полное право не доверять своему доктору, а он обязан помогать всякому приходящему. Больной, таким образом, не смеет даже доктора переменить.
Таким образом я пробуду здесь, от сегодня, еще неделю, и может быть ½ недели следующей, а там конечно уеду, тем более что более 6 недель никто и никогда здесь не брал курсы. Если не вылечился в такой срок как 5 недель, то оставаться долее бесполезно. Таким образом думаю, голубчик Аня, что по получении этого письма, если захочешь мне сейчас ответить, то ответить можешь (и я даже прошу тебя непременно написать) ибо очень может быть что письмо еще успеет дойти. На всякий случай напиши его покороче. К тому же ведь [во] я же оставлю здесь адресс на Петербург poste restante и письмо это непременно нам воротят, прошу же я непременно написать потому, что может быть останусь и дольше, как решит Орт; я же пойду к нему не раньше Понедельника или Вторника послебудущей недели, т.е. дней через 9 от сегодня, чтобы получить полнее результат по отбытию всего назначенного им срока. —
Чтоб заключить о себе, скажу еще что вообще здоровье мое здесь чрезвычайно укрепилось, хоть я и не потолстел
