Я уже давно чувствую как бы беспрерывную усталость, хотя пью, ем, сплю и хожу по прежнему. Здешние воды, говорят, очень сильны и я понимаю, что Орт боится расстроить организм и тем потерять все результаты леченья.
На днях встретил здесь Штакеншнейдера167, того самого, который прокурором в Харьковском Окружном суде. Он только что женился в Харькове, в Мае месяце, и поехал с женою, месяца на два, заграницу (это как мы, помнишь, только мы не на два месяца). Он очень простодушный и откровенный молодой человек, очень не глупый, был у меня и рассказал мне что были они в Париже и там — поистратились, но так, что приходится очень и очень рассчитывать как добраться до дому. Но в Швейцарии, дней 5 тому назад, в Цюрихе, одна медицинская знаменитость, которую он просил осмотреть свою немного заболевшую грудь, осмотрев его испугался, и велел настоятельно, пока он здесь за границей, не потерять времени и хоть две недели да полечиться Кренхеном. (Сюда многих присылают недели на 2, или даже на 10 дней.) Они стоят в тесной квартире, впрочем ходят в лучший table d'hôte обедать. Ей лет 18 и она168 очень недурна собой (hautes couleurs) совсем русская, и оба они ругают ужасно немцев. Я у них не был и наровлю нарочно отдать визит в тот час, когда по расчету их не будет дома. Дело в том что мне все это скучно, всякое знакомство, всякое новое лицо скучно. Нет Аня, голубчик, я себя ей богу по праву, считаю выше всей этой среды — и не нравственными достоинствами конечно (об этом богу судить) а развитием: что их веселит, то мне скучно, разговоры их, мысли их — для меня бесцветны и мелки, тон их — низок, образование совершенно ничтожное, самостоятельности никакой, за то чванство и грубые выходки. Я не про Штакеншнейдеров говорю, а про всю эту здешнюю шваль, и русских и немцев. Я до того иногда раздражителен, что хоть и даю себе слово молчать, ноне могу иногда удержаться. Давка у Кренхена, где раздают воду в стаканы (ты отдашь свой стакан, и тебе из за балюстрады возвращают его наполненный) ужасная. Хуже всего хлопочут и теснятся женщины, и, кто бы мог подумать, — старики немцы. Отдает стакан и толкается, и рвется вперед и руку протягивает и весь дрожит. Почти каждый день я какому нибудь из этих немцев не удерживаюсь и читаю наставления: Mein Herr, man muss ruing sein. Sie werden Kriegen. Man wird nicht verzeihen. И вообще я считаюсь (я слышал это) между некоторыми пьющими [человеком] немцами очень желчным русским— и как ты думаешь, главное за то, что я не даю обливать себя водой (как случилось раз) и сверх того не даю класть себе сзади, на мое плечо или спину, руку с стаканом сзади меня ожидающего. Немцы до того грубо воспитаны (все) что если Он стоит сзади кого бы там ни было в ряду и ждет очереди, то так как он держит в руке стакан и от нетерпения беспрерывно подымает его чтоб показать что он ждет, то, чтоб не держать стакан на весу, он и кладет обыкновенно свою руку со стаканом на плечо впереди стоящего, даже хоть на даму. Я этого раз не позволил и прочел одному немцу наставление, что он дурно воспитан. Немец вспыхнул и ответил мне, что здесь места нет для салонных вежливостей. Я ответил ему что чтоб быть вежливым для деликатного человека всегда найдется место. Тем и закончился спор. Поверь Аня, что измучившись 1½ часовой прогулкой (при питье под) когда прийдешь домой и пьешь в 9-м часу, сквернейший в мире кофей, но с ужаснейшим апетитом, то вспомнив иногда об утренней какой нибудь встрече, так и захохочешь, ну а в другой раз ужасно досадно и серьозно: нельзя же все приписывать действию вод — ecть и вещи сами по себе очень досадные, независимо от действия вод.
В другой раз на днях, в table d'hôte рядом со мной, одно многочисленное русское семейство, [во] заметил я, ищет моего знакомства. Ну и пусть. Но я ни слова еще не сказал, а мне встречаясь все вдруг начинают кланяться. Отец семейства (егоза ужаснейшая) полез заговаривать о литературе. Нечего было делать я сел на третий день обедать на другом конце залы, и уж кажется явно сделал, потому что прежнее место давно уж считалось моим. Чтож ты думаешь, он таки пришел ко мне на новое место, разговаривать. — Есть впрочем и порядочные русские.
Но впрочем я все пишу тебе о таких пустяках. Скучно мучительно, — вот что главное! Клянусь, до сих пор я не знал что такое скука. Перекрещусь выехав из Эмса. Но кстати — куда выеду из Эмса? Здесь у докторов за правило взято послать хоть на неделю, после конца курса, подышать чистым воздухом: в Баварский Тироль например, или даже на Комо. Но я, очевидно, до того истощу здесь финансы, что хоть на прямое у меня на все достанет, но заезжать куда нибудь уже нельзя будет. Не хватит кармана.
Анька милая, радость ты моя, об которой мечтаю, обнимаю тебя крепко-крепко. Будь здоровее, будь веселее (отчего ты хоть в преферанс не играешь, как в прошлый год) и ходи за детьми. Детишек благословляю и цалую. Напоминай им обо мне. Скажи им, что я только об них и думаю. Ну прощай. Пошел дождь (при 25 град тепла) и хоть почта и близко, но не знаю как туда попаду. Еще раз обнимаю тебя и цалую всю, как ты и вообразить себе не можешь.
Няне и всем поклон.
Твой весь Ф. Достоев(ский).
Я здесь очень похудел — всем телом: действие вод.
Эмс
26/14 Июля. Воскресенье.
[1874 г.]
Бесценный друг мой Аня. В прошлом письме своем ты обещала писать во Вторник, и так как в таком случае, письмо твое должно было прийти непременно вчера, в Субботу, то я был чрезвычайно
