шаг назад.
— Знаешь что, Псковский? В следующих переговорах, если они случатся, ты не участвуешь. Вообще. Даже присутствовать не будешь. Не хочу, чтобы апостольники договаривались у меня за спиной.
— Это глупо, — возразил я. — Я мог бы помочь…
— Помочь? — Тульский рассмеялся резким, лающим смехом человека, находящегося на грани нервного срыва. — Помочь мне сдать Крепость? Помочь заключить союз, который приведет к удару ножом в спину? Нет, спасибо! Обойдусь без такой помощи!
— Ярослав…
— Решение принято! — отрезал он. — И оно не обсуждается. А если не нравится — я уже сказал, что делать. Бросай вызов, бери власть. Или заткнись и выполняй приказы. Третьего не дано.
Тульский резко развернулся и зашагал к внутренним воротам быстрым, нервным шагом. Спина была напряжена, кулаки сжаты — каждое его движение выдавало едва сдерживаемую ярость.
— А теперь, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, — иди в свою каморку в подвале и подумай, что делать с зарядом камня. Это единственное, чего я от тебя жду. Обеспечь защиту Крепости. Остальное — не твоя забота.
Еще три месяца назад я бы бросился в драку и попытался сломать Тульскому челюсть. Но не сегодня, не сейчас. Я медленно пошел к своему подземелью, размышляя о сложившейся ситуации.
Коалиция апостольных князей под руководством Веславы Новгородской. Девять Крепостей против трех. Подавляющее превосходство в численности. И мы — в полной изоляции, отрезанные от потенциальных союзников упрямством командира, который больше ни во что не верит.
Наша песенка была спета, но я не был готов возглавить переворот. Не был готов, не имел достаточно сторонников и главное — желания. Моя путеводная звезда — месть за близких все еще не погасла, и вела меня к единственной цели. И я отбрасывал все, что ей не соответствовало.
Глава 8
Миг свободы
Густые темные тучи над Рунным куполом видны не были, но осенний ветер гулял по верхушкам еще не облетевших деревьев, заставляя их кроны шуметь подобно морскому прибою — монотонно, завораживающе, убаюкивающе. В такие ночи, когда луна пряталась за плотными облаками, а воздух был наполнен запахами прелой листвы и приближающихся холодов, древние стены Крепости казались еще более мрачными и неприступными.
Я стоял в узком проходе между главной башней и западной стеной, вжавшись в холодный камень и стараясь слиться с тенью. Здесь, в этом закутке, куда редко заглядывали патрульные, можно было спрятаться от вездесущих глаз дозорных.
Через кровную связь я ощущал присутствие моих братьев по клятве так же ясно, как биение собственного сердца. Свят притаился в паре шагов от меня. Я чувствовал его нетерпение — горячее, пульсирующее, похожее на биение крыльев пойманной птицы. Тверской устал от заточения в Крепости, устал от бессмысленных совещаний, где одни и те же люди говорили одни и те же слова, устал от пустых разговоров о планах, которым не суждено сбыться.
Ростовский занял позицию чуть дальше, у входа в бывшую кузницу. В отличие от взвинченного Свята, Юрий излучал ледяное спокойствие, но под ним, если прислушаться к эмоциональному фону, скрывалось возбуждение — даже Ростовский, при всей его выдержке и самоконтроле, соскучился по настоящей свободе.
Рунный купол над головой переливался всеми оттенками голубого и синего. Неоновое марево пульсировало в такт моему дыханию, откликаясь на малейшие колебания моей воли. Сквозь полупрозрачное марево защитного поля я видел лес за стенами — черную, колышущуюся массу, похожую на застывшее море.
Ветер раскачивал верхушки деревьев, и они гнулись и выпрямлялись в едином ритме, словно исполняя какой-то древний, неведомый людям танец. Где-то там, в этой непроглядной тьме, скрывались Твари, уцелевшие после Прорыва. Где-то там крались разведчики из других Крепостей, высматривая слабые места в нашей обороне. И может быть, где-то там уже собирались армии коалиции апостольных князей, готовые сокрушить всех, кто посмеет противостоять воле Веславы Новгородской.
Вдоль стен Крепости медленно шагали патрули. Два факела на восточной стене двигались размеренно, останавливаясь у каждой бойницы. Два — на северной, они только что повернули за угол башни. Еще два приближались к главным воротам. Западная стена пока оставалась без присмотра — у нас был максимум пять минут до того, как очередная пара дозорных завернет за угол башни и окажется в прямой видимости.
Дежурные на стенах переговаривались вполголоса — обсуждали девчонок, делились слухами о коалиции Новгородской, жаловались на холод и сырость, которые пробирались под любую одежду. Их голоса сливались с шумом ветра в кронах деревьев, создавая монотонный фон, убаюкивающий бдительность. Идеальная ночь для побега.
Я показал условный жест, и мы сорвались с места. Первый прыжок — раздался тихий хлопок, похожий на звук лопнувшего мыльного пузыря, и мы материализовались во внутреннем дворе, в темном углу между старым складом и заброшенной конюшней.
Второй прыжок — мы переместились на покатую крышу бывшей кузницы, крытую старой, местами проломленной черепицей. Глиняные пластины скрипнули под нашими ногами, и несколько осколков со звоном упали вниз.
Мы замерли, прижавшись к холодной кровле, стараясь слиться с темнотой. Сердца бились в унисон — быстро, взволнованно, но контролируемо. Через связь мы синхронизировали дыхание, превращаясь в единое существо в трех телах. Никто не поднял тревогу — звук падающей черепицы был привычным для старой Крепости.
В этот момент меня поразила горькая ирония ситуации. В самом начале Игр, всего три месяца назад мы точно так же прятались и убегали. Тогда мы бежали от наставников с их жесткими правилами и от собственного страха перед неизвестным будущим.
Мы стали одними из сильнейших ариев на Полигоне, обладателями множества рун на запястьях, но снова вынуждены красться как воры в ночи. Только теперь мы бежали не от наставников, а от таких же кадетов, как мы. От тех, кто должен был стоять с нами плечом к плечу в борьбе за выживание.
Патруль на восточной стене как раз повернул за угол башни — самое время для третьего, решающего прыжка. Мы взлетели на гребень западной стены одновременно, и застыли, балансируя на узком парапете. Внизу, в пятнадцати метрах под нами, темнела вода рва — черная, маслянистая, источающая запах тины и гниющих водорослей даже на таком расстоянии.
Я мысленно потянулся к Рунному камню, ощущая его пульсацию в подвалах Крепости. Осторожно ослабил Рунное поле, и купол стал тоньше, прозрачнее. Его неоновое свечение потускнело, превращаясь из плотного барьера в подобие мыльного пузыря.
— Прыгаем! — шепнул я.
И мы прыгнули.
Падение длилось целую вечность и
