Впрочем и в русском и в немецком вагонах было непросторно, а напротив набито, но люди были сносные. Подъезжая только к Эйдкунену ко мне привязался один жид, севший в Вильно, так сказать из высших жидов, богатый, имеющий двух сыновей в Петербурге — одного доктора а другого адвоката. Он ужасно и беспрерывно плевал в вагоне и наплевал целые озера. [Он] С этими качествами он уселся напротив меня и начал излагать мне длиннейшую историю о том как он едет в Карлсбад лечиться от гемороя, и какой у него геморой, и когда закрылся, и какие шишки и проч. и проч. и я все это должен был выслушать из деликатности, но никакой возможности не было убежать, так что он промучил меня часа четыре. В Эйдкунене разменял 100 руб. и дали с первого слова 265 марок с дробью, а в Петербурге едва-едва дали 262 марки. Пожалел что остальные деньги были запрятаны и нельзя было разменять тут же. Затем вагон полетел. Товарищи — все немцы, народ превежливый и преласковый, все купцы, все об деньгах и о процентах, и не понимаю только, чем я им показался, но все просто ухаживали за мной и относились ко мне почти с почтением. Они-то и дали мне поспать выдвинув для меня подушки вагона и проч. Один был молодой немец из Петербурга и все рассказывал [те] остальным, что у него в Петербурге торгует папаша, что он бывает в Петербурге в высшем обществе, ездил в одном самом высшем обществе на охоту за медведями, представлял как медведь встает на дыбы и ревет, как он выстрелил и ранил медведя и как тот, раненый, пустился бежать, выбежал на железную дорогу и бежал рядом с поездом, летевшим по дороге в Москву, и только на 8-й версте помер. Этот немецкий Хлестаков имел чрезвычайно солидный вид и повидимому дельно толковал об гешефтах и процентах потому что остальные немцы, (и особенно один) были кажется знатоки дела и люди весьма солидные. Но и в русских и в немецких вагонах — все только об гешефтах и процентах, да об цене на предметы, на товары, об веселой матерьальной жизни с камелиями и с офицерами и только. Ни образования, ни высших каких ни будь интересов — ничего. Я решительно не понимаю кто теперь может что ни будь читать и почему Дневник писателя еще имеет несколько тысяч покупщиков? Но все-таки эти немцы народ деликатный и ласковый, если не выведут из терпения, конечно, когда нельзя не обругать их. В Бромберге в час ночи объявил кондуктор что стоим 8 минут. Этот Шнель-цуг коли 8 минут, то значит три. Я побежал поспеть в известное место на минутку, едва отыскал и вдруг слышу два звонка, бросился бежать назад (ужасно далеко) и вдруг слышу что кондуктор уже захлопывает вагоны. Бегу сколько сил есть, прибегаю и не могу отыскать вагона, а №163, в темноте не видно. Кондуктор уже ушел дальше, свисток хотят трогать. Вдруг в одно отворенное окошко, вагона за два от места где стою, слышу: pst, pst, hier, hier! А думаю, это наши: увидали меня и кличут подбегаю, смотрю; выставил немец голову из вагона и — не знакомый. Я ему кричу однако: 1st das hier? Он мне: Was hier? Эй чорт! хочу бежать дальше, а он мне: hören sie, hören sie, was suchen sie? A, der Teufel mein wagon! [ist das] ist das hier? О, nein, das ist nicht hier… Ну так чего же ты зовешь олух! и вдруг начинают трогаться и вдруг я узнаю рядом мой вагон! На лету отворил, мои помогли и успел выскочить, а то бы остался. Это со мной другой раз в жизни на этой дороге случается. Помнишь как в Дрездене мы спрашивали немца где Gemälde Galerie?
Затем, с одним немцем, весьма почтенной и богатой наружности вдруг сделалась рвота и его рвало до самого Берлина, в окно разумеется. Мы все, шесть человек, приняли участие и каждый ему что нибудь советовал — один выпить пива побольше и он на первой станции выскочил и выпил — не помогло. Я посоветовал коньяку. — «Коньяку, я и сам это думал»! Выскочил на следующей станции и выпил. Советы доходили до того, что один посоветывал съесть марципанный пряник (они начали продаваться с самого Эйдкунена) и он съел пряник. Наконец немец-Хлестаков посоветывал Шампанского, но уже подъезжали к Берлину, и тот сказал что как только войдет в Берлине в отель, то немедленно спросит Шампанского. Ночью поднялся дождь и мы въехали на скучный Берлин в проливной дождь, который продолжается и теперь. Между тем надо ехать на почту, потому что не знаю как афраншировать письмо. Вечером в Эмс отправляюсь в 10 часов.
Голубчик Аня, поцалуй деток милых и Лешиньку особенно. Как то мне его особенно жалко. Как жалею что не могу походить по Берлину, а должен сидеть в отеле. Вижу что надо бы купить плед: ночи холодны, не забудь написать адресс Прохоровны и как вы порешили с пальто? Прости, голубчик, за все беспокойства, которые я тебе наделал. Жалею эти 500 руб. на Эмс. Одним утешаюсь что из этих 500 сделаю 5000 если получу здоровья. Милая моя как мне хочется тебя поцаловать. Поцалуй Лилю и Федю, и Лилю особенно и Федю тоже. Поговори с ними обо мне, с Федей побольше. Как скучно мне будет. Дай тебе бог отдохнуть и поправиться ангел мой.
Цалую тебя всю, много раз, столько-же сколько накануне отъезда. Вспоминай меня.
Твой весь и весь Ваш Ф. Достоевский.
Р. S. Пиши обо всем, поболее частностей, мелочей. Теперь напишу не раньше как после завтра когда уже буду у Орта и успею нанять квартиру. Твой
Дост[оевский].
Эмс Пятница 9 Июля/ 27 [Июня] 76.
Милая моя Анечка, вчера в половину двенадцатого прибыл благополучно в Эмс. В Берлине, после того как написал тебе письмо, отправился на извощике, в проливной дождь, на почту, и отдав письмо, вместо того чтоб лечь спать (потому что все же я две ночи не спал) отправился в Музей, смотреть картины, статуи и
