древности, где пробыл часа три. Выйдя из него и в продолжавшийся дождь, пошел в Берлинский Aquarium, в котором платят за вход одну марку, и о котором я еще и в Петербурге слышал много, и провел там часа два, рассматривая различные чуда, огромных крокодилов, змей, черепах, морских живых диковин, рыб, птиц и наконец настоящего живого Оранг-Утана которого видел первый раз в жизни; затем обедал, затем хотел купить плед и не купил, отложив до обратного пути, и наконец поехал на железную дорогу, от скуки и чтоб не опоздать, за два часа до срока. Дорогой тоже кое-как заснул, немцы опять были вежливы, но влезли в вагон один Русский с дочерью — все что есть казенного, пошлого, надутого из скитающихся за границею, а дочь труперда и дуботолка, они меня даже рассердили. На рассвете, не доезжая до Гиссена, случилось видел одну картинку Шама (Scham) в натуре. Остановились на десять минут, перед тем долго не останавливались и все естественно побежали в местечко pour Hommes, и вот, в самый разгар, в местечко pour Hommes, наполненное десятками двумя посетителей вбегает— одна прекрасно одетая (зачеркнуто одно слово) дама, по всем признакам англичанка. Вероятно ей было очень нужно, потому что она добежала почти до половины помещения прежде чем заметила свою ошибку, то есть что вошла к Männer, вместо того чтоб войти рядом в отделение für die Frauen. Она вдруг остановилась как пораженная громом с видом глубочайшего и испуганного изумления, продолжавшегося не более секунды, затем вдруг чрезвычайно громко вскрикнула, или вернее взвизгнула, вот точь в точь как ты взвизгиваешь иногда, когда вдруг испугаешься, затем всплеснула перед собой, размашисто и подняв их несколько над головой, свои руки, так что раздался звук от всплеска. Надобно заметить что она увидела все, т.е. буквально все и во всей откровенности, потому что никто ничего не успел припрятать, и напротив, все смотрели на нее в таком же остолбенении. Затем после [все] всплеска она вдруг закрыла обеими ладонями свое [глаза] лицо и довольно медленно повернулась (все пропало, все кончено, спешить уже нечего!) и наклоняясь всем станом вперед, не торопливо и не без величия вышла из помещения. Не знаю пошла ли она für die Frauen, если англичанка, то я думаю тут же и умерла от целомудрия. Но замечательно что хохоту не было, немцы все мрачно промолчали, тогда как у нас наверно бы захохотали и загоготали от восторга. — Остановился я здесь сперва в гостиннице, день довольно холодный, 14 Реомюра, ветер и изредка дождь, а говорят что все была хорошая погода. Сходил в ванну, затем переодевшись пошел на почту и на телеграф, разумеется ничего не нашел. Но на почте, да и везде, во всем Эмсе, (лавочники, трегеры, бабы продающие фрукты, магазинщики) все меня узнают и все мне с улыбкой кланяются. Эмс показался мне до безобразия скучным. Толпа большая. Затем пошел к Орту. Он тотчас узнал [мне] меня и осмотрел всего внимательно, раздевши до гола. Результат постукивания и осмотра тот, что в верхних частях груди, справа и слева, — улучшение (оттого и не ноет орган как прежде) но за то место под правым соском, под 5-м ребром, на которое я иногда зимой жаловался что болит, и которое еще одиннадцать лет тому назад указал Боткин, предсказав что отсюда разовьется болезнь, это место ухудшилось и может быть очень. Орт впрочем говорит, что еще не может определить, потому что я позволил себе большую надсадку, почти не выходя из вагона с понедельника до четверга, но что дня через три, когда я отдохну, он еще раз меня осмотрит. Затем, на мой усиленный вопрос сказал что смерть еще далеко, и что я еще долго проживу, но что конечно Петербургский климат, — надобно брать предосторожности и т.д. и т.д. Прописал мне Кренхен, сначала по два стакана утром и по стакану вечером, с молоком, и по стакану гаргаризации горла, утром и вечером, Кессельбруненом. Ну вот и все пока про лечение. Затем пошел искать квартиру: в Люцерне все занято, но, встретили меня чуть не с восторгом и рекомендовали мне разом две или три квартиры; но третьегодняшняя М-me Бах, владетельница отеля Ville d'Alger, в котором я жил третьего года, поймала меня на дороге у своих ворот (она почти рядом с Люцерном) и заманила меня к себе. Я прямо ей объявил, что она очень дорога, хотя мне у ней было очень покойно, но она, поторговавшись, спустила охотно все цены, так что за комнату с спальней прекрасно меблированную, и которая третьего года ходила (я помню это) за 14 талеров в неделю, взяла теперь с меня всего десять. Равномерно спустила с завтрака, с чая и с ужина, и даже обед мне будут приносить на дом лишь за 1½ марки, вместо 2-х как третьего года. Сторговавшись я тотчас и переехал. Моя комната рядом с той комнатой (точно такой же как моя) в которой я прожил третьего года. Но переехав, я тотчас наткнулся на неприятность: эту комнату рядом (мою третьегодняшнюю) и отдельную от теперешней моей лишь запертою дверью, заняли две только что приехавшие дамы, мать и дочь, кажется из Греции, говорят по гречески и по французски, но можешь себе представить — они говорят без умолку, особенно мать, но не то что говорят, а кричат буквально, и главное без умолку, ни одной секунды перерыва. В жизнь мою я не встречал такой неутомимой болтливости, и однако мне надо будет работать, читать, писать — как это делать при такой беспрерывной болтовне? и потому очень бы желал бы перебраться в верхний этаж, который дешевле и без балкона, и хуже, но в котором тихо. Но М-me Бах говорит что ту квартиру уже обещала и что не знает как решить. Хорошо кабы решилась. Во всяком случае мой адресе: Bad — Ems Allemagne, a Mr Th. Dost-у poste restante, а в экстренных случаях (телеграмм например) Allemagne, Bad-Ems, hotel Ville d'Alger.
Я прожил вчера вечером очень тяжелые минуты. Мне ужасно всегда оставаться одному. Пока в дороге — еще не было так больно, а теперь как уже живу без вас, один, — очень тяжело. Думаю что ты уже у детей. Как-то ты, бедная, доехала? Поскорей-бы от вас хоть что-нибудь. Вчера на ночь горячо об вас молился. Тебя видел во сне. Хотел поспать подольше, но в шесть часов раздались стуки по всему дому и затрещали за дверью чечетки.
