чёткой, приближающейся.
Восьмого июня, рано утром, поезд замедлил ход. За окном показались окраины Красноярска: бараки, трубы, заводские корпуса, видимо район будущего Мясокомбината (это из будущего) Максим стоял у окна, пристально смотрел и не верил своим глазам. Город изменился. Вырос, похорошел. Новые дома, новые улицы. И трубы Красмаша, которые дымили вдалеке. Значит, завод работал. Значит, всё не пропало.
Поезд остановился. Максим, Кошкин и Козырев вышли на перрон. Вокзал был украшен флагами, видимо, к празднику. Люди сновали, торопились туда сюда, туда сюда. Но Максим не смотрел на них. Он смотрел туда, где у выхода стояла небольшая группа, несколько человек в штатском, двое в военной форме. И среди них женщина в светлом платке, держащая за руки двоих детей.
Сердце пропустило удар, один, второй, третий. Максим узнал её. Наталья. Немного изменившееся, с сединой в волосах, но всё такая же родная. Рядом — Ванятка, вытянувшийся, повзрослевший, с серьёзным лицом. И маленькая девочка, которая жалась к материнской юбке, испуганно оглядываясь по сторонам и явно не понимала, что вообще происходит и что они тут делают.
— Наташа, — прошептал Максим, бросаясь вперёд.
Она увидела его, побежала навстречу. Они столкнулись посреди перрона, обнялись, не говоря ни слова. Только всхлипывания и дрожащие руки. Ванятка подбежал, обхватил их обоих. Девочка стояла в стороне, смотрела большими глазами.
— Папа? — спросила она тоненьким голосом.
— Да, — ответил Максим, опускаясь перед ней на колени. — Я твой папа, доченька.
Она робко протянула руку, дотронулась до его щеки. Заплакала.
— Я ждала тебя, — сказала она. — Мама сказала, ты скоро придёшь.
— Я пришёл, — ответил Максим. — Пришёл навсегда.
Он обнял дочь, прижал к себе. Кошкин стоял рядом, вытирал слёзы. Козырев отошёл в сторону, давая им время и разговаривая со своими коллегами.
— Всё будет хорошо, — сказал Максим, глядя на Наталью. — Всё теперь точно будет хорошо.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Я знаю, — ответила она. — Я всегда знала.
А за их спинами дымил Красноярск, дымил завод, и где-то там, за горизонтом, уже собиралась война. Но сейчас только этот миг, только эта встреча, только это начало новой жизни.
Глава 17
Первый день на пепелище
Восьмое июня тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось на удивление очень жарким, такое редко бывало. Летней жара после долгой дороги казалась благословением. Максим стоял на перроне, обнимая Наталью и детей, и не мог надышаться этим воздухом: тёплым, пахнущим пылью, рельсами, Николаевкой (деревня возле ЖД вокзала), дымом заводских труб и ещё чем-то родным, забытым.
Козырев, закончив разговор с коллегами, подошёл к ним.
— Товарищ Егоров, — сказал он, — жильё для вас готово. Отдельный деревянный дом, недалеко от завода. Минут пять ходьбы, как вы просили, чтобы можно было в любой момент быстро оказаться на заводе.
— Спасибо, — ответил Максим, не выпуская Наталью из теплых рук. — Мы сейчас поедем?
— Прямо сейчас. Машина нас уже ждёт.
Они погрузились в чёрную машину — Максим, Наталья, Ванятка, маленькая Лариса. Кошкин, который, увидев семью Егорова, решил не мешать и сел во вторую машину на переднее сиденье рядом с водителем. Козырев устроился сзади, во вторую Машину.
Машины тронулась, и Красноярск поплыл за окном. Максим смотрел на город, пытаясь узнать его. За эти годы многое изменилось: появились новые дома, широкие улицы, кое-где даже асфальт. Но главное трубы Красмаша дымили вдалеке, и это значило, что завод не умер. Он жил, дышал, ждал своего часа, чтобы прославиться на всю страну.
— Вот здесь, — сказал водитель, останавливаясь у небольшого деревянного дома на тихой улице города.
Дом был не новым, но добротным: с резными наличниками, высоким крыльцом, с палисадником, где росли кусты сирени, черемухи и березка. Калитка скрипнула, когда Максим открыл её, видно давно не смазывали петли. Наталья, держа детей за руки, пошла следом.
— Нравится? — спросил Козырев, оглядываясь на них.
— Очень, — ответила Наталья, и в голосе её слышались слёзы, слезы радости.
Максим открыл дверь. Внутри было чисто и светло. Побеленные стены, деревянные полы, большая русская печь в углу, прямо как Мечтал. На столе букет полевых цветов. Кто-то позаботился о них. Козырев, наверное, или его люди, так как Козырев всегда находился рядом с Максимом.
— Комнат три, — пояснил майор, проходя внутрь. — Спальня для вас, детская, кухня-столовая. Вода из колодца во дворе. Туалет во дворе, сами понимаете. Печку можно топить, дрова в поленнице, если нужно будет, то пришлю солдат в помощь, в любое время, только скажите.
— Спасибо, — сказал Максим. — Это даже больше, чем мы ожидали, правда.
— Вы теперь не простые люди, — усмехнулся Козырев. — К вам особое отношение. Персональное, так сказать. Располагайтесь, отдыхайте. Сегодня у всех выходной. Завтра утром я приеду на завод. Я теперь тоже всегда буду на заводе, рядом с вами. Поговорим о делах. Но знайте: завод ждёт. Вас ждут. Родина ждет.
Он вышел, оставив их одних.
Наталья стояла посреди комнаты, оглядывалась, не веря своим глазам. Ванятка уже бегал по дому, исследовал каждую щель. Лариса жалась к материнской юбке, испуганно поглядывая на отца, чужого человека, который эти годы был только именем.
— Мам, а где моя комната? — спросил Ванятка, высунув голову из соседней двери.
— Вон там, — показала Наталья. — Идите, смотрите.
Мальчик исчез. Максим подошёл к Наталье, взял её за руки.
— Ты как? — спросил он.
— Не верится, — ответила она. — Что мы вместе, что у нас есть дом, что ты вернулся к нам, ко мне.
— Я вернулся, — повторил он. — Навсегда.
Она прижалась к нему, и они стояли так долго, молча. Лариса, набравшись храбрости, подошла и тронула папу Максима за штанину.
— Папа, а ты игрушки привёз? Мама сказала, что привезешь.
Максим рассмеялся — впервые за долгое время.
— Игрушки? — переспросил он. — Нет, доченька, игрушек я не привёз. Но обязательно куплю. Самые лучшие. Сегодня же.
— А танк? — спросила она очень серьёзно. — Ты танк привёз?
— Танки на заводе, — ответил он. — Когда вырастешь, покажу.
Девочка кивнула, удовлетворённая ответом, и убежала к брату.
Наталья быстро взялась за хозяйство. Разобрала вещи, расставила посуду, растопила печь, чтобы согреть дом (хоть и лето, но дом был несколько сырой) и вскипятить чай. Максим
