задавал уточняющие вопросы. Он не лез с советами, не давил, просто фиксировал информацию. Максим понимал: Берия прислал не просто охранника, а толкового управленца. Это именно тот человек, которого нам не хватало с самого начала основания завода. Козырев разбирался в производстве, в людях, в логистике. С таким помощником можно было свернуть горы. Наверняка и еще в чем-то разбирается, чего мы еще не выяснили.
На второй день пути, когда поезд неуклонно нес Максима и его команду к дому, Максим развернул перед Кошкиным и Козыревым лист бумаги, исписанный мелким почерком.
— Смотрите, — сказал он. — У нас будет четыре направления работы, так скажем главных направления.
— Четыре? — удивился Кошкин. — Мы и с одним-то еле справлялись.
— Сейчас другие условия, лучше чем раньше — ответил Максим. — Нас поддержат. Козырев проследит, чтобы поддержали.
— Слушаю, — сказал товарищ майор.
— Первое направление — основное, — Максим поднял палец. — Т-34. Те самые танки, которые мы делали до ареста, но теперь с пушкой 85 калибра. Нужно восстановить производство и наращивать объёмы. Чем больше, тем лучше. Война не за горами.
Грабин сейчас пушки такого калибра как раз сможет начать нам поставлять.
— Записал, — сказал Кошкин.
— Второе направление, — Максим поднял второй палец. — Т-34–57. Пятьдесят семь миллиметров. Длинноствольная пушка, высокая бронепробиваемость. Сможет пробивать любую броню, даже немецкую, если они сделают тяжёлые танки.
— Зачем нам промежуточный калибр? — удивился Кошкин. — Восемьдесят пять — уже хорошо.
Максим начал вспоминать. Единственная рота из десяти Т-34–57 попала на фронт под Калинин. И там они устроили немцам сущий ад, расстреливая колонны с безопасных дистанций. История политрука Гмыри, в одиночку разметавшего колонну и добившего бомбардировщик на вражеском аэродроме, стала легендой. Но к концу ноября 1941-го все десять машин были потеряны. Причины — не слабость танка, а та самая логистика и тактика. Специальных 57-мм снарядов катастрофически не хватало, тогда как склады ломились от других снарядов. Командиры на местах не понимали, как применять «снайпера», и бросали его в лобовые атаки как обычный танк прорыва. Рота погибла, но показала главное: даже запусти мы эти машины в серию, снабжать и грамотно использовать их армия образца 41-го была просто не готова.
— Восемьдесят пять — это против пехоты и техники, — объяснил Максим. — А пятьдесят семь — против тяжёлой брони. Если немцы сделают танки с толстой лобовой бронёй, восемьдесят пять их может и не взять. А пятьдесят семь пробьёт. Мы сделаем около сотни таких машин — для особых случаев. Это будут наши отдельные танки — снайперы, они могут быть в составе танковых бригад, но действовать отдельно, так скажем пока основные танки бьются танк на танк, эти смогут за 2 километра стоять и точными попаданиями выводить из строя противника.
— Сотню? — Кошкин присвистнул. — Это же новая пушка, новый боекомплект, новые прицелы.
— Всё будет, — твёрдо сказал Максим. — Козырев, вы поможете?
— Если нужно — помогу, — ответил майор. — Свяжусь с артиллерийскими заводами. Найдём и пушки, и снаряды.
— Хорошо, — кивнул Максим. — Третье направление — «Катюши». Реактивные миномёты. Мы их почти довели до ума до моего ареста. Теперь нужно восстановить цех «К», найти инженеров, которые работали над снарядами. Лангемак и Костиков погибли, но есть другие. Надо искать.
— Найдём, — сказал Козырев. — Я помню их фамилии, смотрел их личные дела. Займусь.
— Четвёртое направление — полигон, — закончил Максим. — Мы уже говорили об этом с Берией. Нужен современный испытательный комплекс прямо у завода. С разным рельефом, мишенями, наблюдательными вышками. Чтобы я сам мог видеть, как ведут себя танки в реальных условиях. И чтобы экипажи там же учились воевать. Будем создавать настоящую танковую армию.
— Козырев этим займётся, — напомнил майор. — Земля, стройка, техника — всё будет.
— И сроки — полгода, — добавил Максим. — Не больше.
— Постараемся, — ответил Козырев.
Они замолчали. Поезд стучал колёсами, за окном проплывали бескрайние леса. Максим смотрел на них и думал о том, как много ему предстоит сделать. Четыре направления это огромная нагрузка. Но другого выхода не было. Война приближалась, и каждый месяц промедления мог стоить тысяч или даже миллионы жизней.
— Егоров, — спросил Кошкин, — а как же люди, которые нас предали? Те, кто дал показания против нас? Ты их простил?
Максим помолчал, потом ответил:
— Я не знаю, кто предал. Может, их запугали. Может, подкупили. Время было такое. Я не держу зла. Мне нужны их руки и головы, а не покаяние.
— А если они снова предадут?
— Не предадут, — твёрдо сказал Максим. — Ежова больше нет. А Берия с нас спросит. Дважды в одну воронку никто не наступит.
Козырев кивнул, подтверждая.
— Я прослежу, — сказал он. — Никаких предательств. Но и вы не ищите врагов там, где их нет.
— Не буду, — пообещал Максим.
Дни в поезде тянулись медленно, но не скучно. Они пили чай, спорили о чертежах, вспоминали прошлое. Козырев как ранее было уже сказано отличный собеседник — знал много историй о Ежове, о Берии, о Сталине, но никогда не переходил грань дозволенного и не сказав ничего плохого. Максим понимал: он проверяет их. Смотрит, что за люди, можно ли им доверять. И сам присматривался к майору, не предаст ли, не подставит ли?
К вечеру шестого дня, когда до Красноярска оставались сутки, Козырев достал из портфеля бутылку коньяка и три стакана.
— Ну, мужики, — сказал он. — За успех? За будущую победу? Не чокаясь, по-солдатски?
— Давай, Козырев — ответил Максим.
Выпили, закусили печеньем. Коньяк был хороший, французский, видно, Козырев имел доступ к особым складам, тем самым только для особых случаев. Максим чувствовал, как тепло разливается по телу, как отпускает последнее напряжение, как мутнеет разум.
— Скажи, Козырев, — спросил он. — Ты зачем нам помогаешь? По приказу или по душе?
— И то, и другое, — ответил майор. — Мне приказали я выполняю. Но мне и самому интересно. Дело ваше или наше стоящее. Такие люди, как вы, редко встречаются. Не хочется, чтобы вы пропали, ой как не хочется.
— Спасибо, — сказал Кошкин. — Мы тоже не хотим пропадать.
Они рассмеялись. Поезд стучал колёсами, и этот стук был похож на ритм новой жизни — быстрой,
