в лицо, не в корпус и даже не в пах. Я пробил в горло — быстрый, жесткий выпад костяшками пальцев, рассчитанный на повреждение гортани и трахеи.
Александр захрипел и схватился руками за шею. Его глаза расширились — ужас и непонимание затопили синеву радужек. Только в этот момент он, наконец, осознал, что это конец. Что арену живым покинет только один. И это будет не он.
Я не хотел, чтобы он мучился долго, и нанес второй удар. В солнечное сплетение — резкий, сбивающий дыхание. Парень согнулся пополам, хватая воздух раскрытым ртом, как выброшенная на берег рыба.
Я взял его шею в захват, и мы упали на каменный пол арены. Холодный гранит впился в колени, но боли я не чувствовал. Не чувствовал ничего, кроме тяжести чужого, бьющегося в агонии тела.
Александр извивался, пытаясь высвободиться, царапал мои руки, бил локтями по ребрам. Но его сопротивление слабело с каждой секундой. Нехватка кислорода делала свое дело. Тело, лишенное притока воздуха, постепенно отключалось. Сначала слабели мышцы, потом притуплялось сознание, и, наконец, останавливалось сердце. Это занимало секунды, но казалось вечностью.
— Прости, — прошептал я ему на ухо. — Мне нужно пройти дальше. Мне нужно добраться до них. До тех, кто убил мою семью. До тех, кто превратил нас в… — я сглотнул комок в горле. — В Тварей!
Волховский дернулся еще несколько раз, а потом затих. Я не ослаблял хватку, продолжая отсчитывать секунды. На пятнадцатой его тело обмякло.
Я прижал голову Алекса к груди и закрыл глаза. Меня душили беззвучные рыдания — они рвались изнутри, но не находили выхода. Я не мог плакать. Не имел права. Слезы — это роскошь для тех, кто может позволить себе слабость. А для мести слабость недопустима.
Я сделал для Волховского все, что мог — убил его быстро. Не мучил, не наслаждался властью над чужой жизнью, как делали многие арии. Говорят, есть люди, которым нравится убивать. Которые наслаждаются чужой болью. Я не из их числа. И никогда не буду.
Когда сердце мальчишки остановилось, мое тело пронзила сладкая боль. Не мучительная, а почти приятная — как растекающееся по венам тепло, как глоток горячего вина в морозный день. Ощущение, которое невозможно описать словами, но которое меняет тебя навсегда. Которое отмечает тебя, как принявшего Рунную Силу.
Я опустил тело Александра на гранит, попятился и встал на колени в центре арены. Кружевная вязь электрических импульсов бежала по нервам, наполняя каждую клетку тела сладостной истомой.
Рунное поле начало мерцать ярче, его свет пульсировал в такт с моим сердцебиением. Так действовала магия — древняя, беспощадная, требующая жертв. Кровь за кровь, жизнь за Силу. Вечный закон, неизменный, как вращение планет.
Я поднес ладони к глазам и увидел на них тонкие золотые линии, кружащие в беспорядочном хороводе. Они складывались в Руны — символы силы, которую я получил взамен отнятой жизни. А самая яркая светилась на левом запястье.
Головокружение и сладкая боль постепенно отступали. Тело, получившее заряд магической энергии, быстро восстанавливалось. Кожа на сбитых о лицо Алекса костяшках пальцев полностью регенерировала — еще минуту назад там были ссадины, а теперь — ни единого следа. Порез, полученный во время заплыва, затянулся, не оставив даже шрама.
Мое тело буквально пело от переполнявшей его энергии. Так чувствует себя человек после долгого сна — отдохнувшим, полным сил, готовым свернуть горы.
Александр лежал на камнях, глядя в небо невидящими глазами. Его лицо было странно умиротворенным, как будто смерть избавила его от страха и сомнений. От необходимости делать тот же выбор, что и я — убивать или умереть. Я закрыл его веки и несколько секунд смотрел на мертвое тело.
— Арии не плачут! — тихо прошептал я.
Я убил человека. Не применяя оружие. Отнял чужую жизнь жизнь голыми руками. И это было только начало. Я знал, что впереди меня ждет еще много таких поединков. Еще много смертей. Еще много Рун, взятых ценой чужой жизни. И с каждой новой Руной, с каждой новой жертвой часть меня тоже будет умирать.
— Я клянусь, — сказал я, в последний раз посмотрев Алексу в лицо, — что ты будешь не единственным, кто умрет на этих Играх от моей руки. Но я отомщу за тебя. Отомщу за нас всех. За то, во что нас превратили. За то, что заставили делать. Однажды я доберусь до вершины и уничтожу эту систему. Обещаю тебе!
Руна на запястье вспыхнула золотом в ответ на мою клятву. Магия слышала. Магия запоминала. Магия связывала меня с каждым моим словом, с каждым обещанием. И когда-нибудь она поможет мне сдержать это обещание. Или уничтожит меня, если я отступлю от данного слова.
Глава 10
Первый погребальный костер
Мы стояли перед огромным погребальным костром. Первый день Игр еще не закончился, но из тех, кто прибыл на ладожский берег с рассветом, в живых осталось меньше половины. Такова реальность. Жестокая и бесчеловечная.
На моем левом запястье красовалась руна Феху. Первая из двадцати четырех. Она едва заметно светилась теплым золотистым светом. Руна скота, руна богатства, руна платы. Свидетельство того, что я расплатился чужой жизнью за свою собственную.
Все как зачарованные смотрели на ревущий огонь, пожирающий тела павших ариев. Костер мы складывали своими руками — дань уважения тем, кого сами же и убили. Каждый принес тело своей жертвы и отдал ей последние почести.
Родителям погибших останется лишь урна с прахом, оформленная в стилистике древних гребных ладей — символичное напоминание о переходе в иной мир. Им скажут, что их отпрыски пали с честью, защищая славу Рода и Империи. Возможно, даже придумают красивую легенду о том, как именно это произошло. Легенду, в которой не будет места правде о том, как товарищи по учебе преображались в охотников и жертв.
Я сжимал в руке жетон Кадета. Перед глазами вновь и вновь возникало лицо княжича Волховского — не бледное и безжизненное, а залихватски улыбающееся. Каким оно было всего несколько часов назад, когда мы с ним вместе прыгали с пирса в ледяную воду Ладоги. Он будто насмехался надо мной, напоминая, что в нашем мире никто не живет вечно, особенно на Играх.
Я разжал кулак и посмотрел на жетон. На нем играли отблески погребального костра, в котором сгорало тело Александра. Княжич был моим соперником, но не врагом. Был моим спасителем. Его смерть была неизбежной ценой моей жизни,
