кто бескорыстно поддерживает чужие инициативы. Он всегда преследовал собственные цели. И его цели совпадали с моими — выжить и стать сильнее.
— Я согласен с Юрием, — сказал Свят, и это было еще большим сюрпризом — Тверской и Ростовский редко сходились во мнениях. — Идея рисковая, но не лишена смысла. Если мы останемся с одной-двумя рунами каждый, нас перебьют в первые же дни второго этапа. Нам нужно стать сильнее. Всем нам.
Его глаза встретились с моими, и я увидел в них поддержку. Свят осознавал, на что мы идем, и принимал это решение со всей ответственностью. Возможно, впервые за все время Игр он полностью принял их жестокость, не скрежеща зубами от досады.
— Когда начинаем? — спросил Ростовский, потирая руки с плохо скрываемым предвкушением.
— Завтра ночью, — ответил я. — Через час после третьего рога.
Я не стал говорить, что вечером я встречаюсь с Ладой. Это вызвало бы ненужные подозрения и лишние вопросы. Особенно учитывая, что она была из команды соперников и сестрой парня, убитого мной на арене.
— Еще вопросы? — спросил я, оглядывая собравшихся.
Вопросов было много. Мы обсуждали риски — что делать, если нас поймают наставники, как действовать при встрече с Тварями высокого ранга, как лучше вооружиться и какую тактику избрать. Говорили о том, что скажем рядовым кадетам и как объясним наше ночное отсутствие.
Я внимательно выслушивал каждого, отвечал на вопросы и пытался убедить сомневающихся. Но решение уже было принято, и я не собирался от него отступать. Слишком многое стояло на кону.
Десятники разошлись последними, тихо переговариваясь между собой. Я слышал обрывки их разговоров — они обсуждали план, взвешивали риски и прикидывали свои шансы. Они были напуганы и возбуждены одновременно — как дети. Опасность манила их, обещая одарить силой и могуществом. Но я знал, что с охоты вернутся не все. Возможно, не вернусь даже я.
Ростовский, уходя, бросил на меня взгляд, наполненный смесью уважения и удовлетворения, словно я оправдал его ожидания. В каком-то смысле так и было — я стал тем командиром, чью власть он мог принять. Жестоким. Холодным. Расчетливым. Способным жертвовать другими. Страшнее всего было то, что эта роль начинала казаться мне естественной.
Я остался один, в тишине утреннего леса, размышляя о том, во что превращаюсь. Три Руны на моем запястье пульсировали, словно живые, готовые к новым схваткам, новой крови и новым смертям. Я уже принял стезю воина, охотника и командира.
Но где-то глубоко внутри, почти забытый, прятался другой Олег — добрый изборский мальчишка, мечтавший о приключениях, подвигах и романтике. Мальчишка, который не знал вкуса чужой крови на губах и холодной пустоты, которая наполняет душу после каждого убийства. Этот мальчишка умер, но встреча с Ладой заставила его сердце биться снова.
В этом была и надежда, и опасность одновременно.
Глава 10
Целительная сила
Полутемный зал Крепости был освещен лишь факелами, свет которых рождал причудливую игру теней на древних каменных стенах. Несмотря на то, что здесь собрались все кадеты — почти тысяча ариев, тишину можно было резать даже не рунными, а обычными клинками.
Все взгляды были устремлены на высокий помост, где стояла сильнейшая целительница Империи — княгиня Анна Новгородская. Она была невероятно хороша собой — высокая, статная, с идеальными пропорциями лица и фигуры.
Сестра Императора приковывала внимание не только красотой, но и властной аурой, которая окружает людей, привыкших повелевать. Тонкие черты лица, высокие скулы, точеный нос и чувственные губы казались совершенными. Ей было около сорока лет, но выглядела она максимум на двадцать пять.
Облегающее платье из темно-синего бархата подчеркивало роскошные формы, а на левом запястье мерцали серебристые руны. Их было пять — высший предел для целительниц.
В отличие от наших золотистых отметин, ее руны пульсировали холодным серебряным светом, напоминая далекие звезды. Они не излучали угрозу или силу, которую я чувствовал от рун воинов. Скорее, в них была какая-то тихая, спокойная мощь.
Голос Анны плыл над нашими головами, словно густой дым, погружая аудиторию в некое подобие транса. Он был мягок, но насыщен низкими обертонами, которые источали силу, уверенность и сексуальность.
Каждое произнесенное ей слово словно оставляло след в воздухе — почти видимый, осязаемый. Невольно я подумал, что если бы руны могли говорить, они звучали бы именно так — этот голос был воплощением чистой, изначальной силы, облаченной в форму звуковых волн.
Я поймал себя на том, что прислушиваюсь не столько к смыслу, сколько к самому звучанию, упиваясь тембром и модуляциями, как упиваются хорошим, выдержанным вином.
— Целительская магия — противоположность боевой рунной, — говорила Анна, расхаживая по помосту. — Она созидает, а не разрушает. Наполняет, а не опустошает. Дарует жизнь, а не отнимает ее.
Каждый ее шаг был грациозен и мягок, напоминая движения танцовщицы или, скорее, хищницы, вышедшей на охоту — уверенной в своих силах и никуда не спешащей. Она двигалась по помосту так, словно знала, что ей принадлежит не только наше внимание, но и весь мир.
— Многие из вас считают целительство чем-то вторичным, вспомогательным, — продолжила она, остановившись в центре. — Боевые маги разрушают, а целители латают прорехи. Это опасное заблуждение. Наши силы не просто различны — они фундаментально противоположны. Две стороны одной медали, две грани бытия. Свет и тьма. Жизнь и смерть.
Ее взгляд скользил по лицам кадетов, словно выискивая что-то в этом море юных, неискушенных душ.
— Вы, боевые рунники, черпаете силу из разрушения. Каждое убийство, каждая отнятая жизнь наполняет ваши руны, делает вас сильнее, быстрее, выносливее. Но кое-то при этом вы теряете — по крупице, по капле. Свою человечность. Свою способность сопереживать, любить, прощать. Вы платите за Рунную Силу своей душой.
Эти слова упали в тишину зала, как камни в тихий пруд — и так же разошлись кругами. Я почувствовал, как напряглись плечи сидящих рядом со мной кадетов.
Я сидел между Святом и Ростовским, пытаясь сосредоточиться на словах целительницы, но ее красота и чарующий голос уводили мысли в совершенно иное русло. Внимание рассеивалось, как туман под лучами восходящего солнца. Вместо логического восприятия ее речи в голове вспыхивали образы — яркие и реалистичные.
Лада, обнаженная, с распущенными волосами, льнущая ко мне, шепчущая что-то на ухо. Прикосновения ее пальцев к моей коже, легкие, как дуновения ветра, но оставляющие после себя обжигающие следы. Ее губы, горячие и влажные, исследующие мое тело,
