class="empty-line"/>
Итак. Белая мышь-дворняжка ушла на волю и увела за собой линейных разноцветных аристократов. Что же будет дальше?
К вечеру мутанты проголодались и начали группами и поодиночке выходить на середину кухни. Вид у них был несчастный, потасканный и обалдевший. К длинной шерсти прилипли опилки, ёлочные иголки, комочки пыли и грязи. Свобода явно оказалась им не по зубам. Муж легко ловил почти не сопротивлявшихся мутантов и отправлял их обратно в ящик, предварительно обитый жестью. Белой мыши среди пойманных не было. Впрочем, я этого и ожидала.
Через два дня я выбросила три погрызенных мышью пакета с крупой и принесла от друга-зоолога живоловку, в которую они в экспедициях ловили полёвок. Живоловка – не мышеловка. Настоящие мышеловки, в которых мыши погибают, были мне не нужны. Я не хотела убивать белую мышь. Я начинала уважать её упрямую волю к жизни.
В живоловку на сыр мышь пошла практически сразу. Правда, у полёвок, для которых приспособлена живоловка, нет хвоста. А у белой мыши – есть. Точнее, был, потому что часть его сразу же дверцей и прищемило.
Пойманную мышь я посадила обратно в обитый жестью ящик. И началось!
Белая мышь уходила из любых ящиков, аквариумов и клеток. Она раздвигала стёкла и прогрызала жесть. Она часами висела на передних лапах, чтобы прогрызть проволочную сетку. Вечером мы видели сквозь сетку розовый, в капельках крови нос. Мутанты сладко спали в гнезде, а белая мышь падала, разминала уставшие, исколотые лапы и снова прыгала, цепляясь за сетку.
– Не сможет, – уверенно говорил муж вечером, понаблюдав за мышью.
– Ещё как! – возражала я.
– Ушла, – констатировал муж утром, обозрев аккуратное отверстие в сетке.
Мышь стала большой, тощей и поджарой. Шерсть пожелтела, в её окраске ничего не осталось от прежней молочной голубизны. Отсох и отвалился перерубленный живоловкой хвост. Практически все мои запасы крупы пришлось выбросить. Все имевшиеся ёмкости для животных пришли в негодность. Мутанты изредка уходили вместе с белой мышью, но легко возвращались назад в течение суток. Я не уставала удивляться упрямой воле к свободе, которая буквально сжирала белую дворняжку-мышь. Куда она бежит?!
И однажды я увидела! Сначала мне показалось, что мне показалось. Вдоль плинтуса между плитой и холодильником пробежала… промелькнула… нет, протекла длинная и узкая чёрная тень… Потом вторая, третья… Я точно их видела! Но кто это?! У нас нет чёрных мышей, да и размеры… По моим прикидкам, незнакомые зверьки были раза в полтора длиннее самой большой мыши из наших – белой мыши-дворняжки.
– Может, это крысы? – предположил муж.
– Нет, они узкие, и пластика другая, и цвет, – категорически не согласилась я. – Крысы зеленоватые, а эти глубоко-серые, почти чёрные…
– Ну, тогда не знаю… – развёл руками муж. – Если только что-то неизвестное науке…
– Чёрные и длинные – это белой мышки детки, – невозмутимо произнесли из-под стола уста младенца в лице нашей двухгодовалой дочери. – Они раньше были маленькие, а теперь выросли. Я их давно знаю.
– А почему же нам не сказала?!
– А вы спрашивали? – нешуточно удивилась дочь.
Мы с мужем посмотрели друг на друга и промолчали.
Теперь всё, в общем-то, прояснилось. Белая мышь убегала из всех и всяческих клеток, ведомая одним из самых могучих инстинктов – инстинктом материнства. Где-то под шкафом или за плитой её ждали беспомощные головастые существа, с короткими ушками и маленькими лапками, с трогательно коротким, поджатым к животу хвостиком. Без мамы им было голодно и холодно. Без мамы они могли умереть. И белая мышь раз за разом преодолевала все преграды, которые мы возводили на её пути, и с перерубленным хвостом, исколотыми лапами и изодранным в клочья носом всё-таки прорывалась к детям. Судя по результату, она ни разу не опоздала.
Внешний вид выросшего потомства тоже был понятен. Есть в природе такое явление, которое на научном языке называется «эффект гетерозиса». Он заключается в том, что потомство далеко разошедшихся друг от друга ветвей одного вида в первом (и только в первом!) поколении отличается крупными размерами и повышенной жизнеспособностью. Мыши-мутанты и беспородная мышь-дворняжка как раз и были этими ветвями.
Чёрных мышей-детей мы видели редко и недолго. Они были ужасны. Будучи по размеру больше любой когда-либо виденной мною мыши, они легко ходили по бельевым верёвкам, никогда не попадались в живоловку и легко запрыгивали с пола прямо в раковину. Трогать их и даже смотреть на них не хотелось, хотя их текучие движения невольно притягивали взгляд. Окончательно став взрослыми, они в один прекрасный день просто ушли из нашей квартиры, и больше мы их никогда не видели.
После истории с мышатами я оставила свои попытки адаптировать белую мышь к жизни в клетке.
– Пусть живёт как хочет! – сказала я мужу.
– Счастливая! – вздохнул муж.
А я вдруг поняла, что моя белая мышь – действительно счастливая. Странно думать так про бесхвостую, покрытую шрамами мышь, предназначенную на корм какой-нибудь гадюке, но… я так думала.
Каждый вечер я оставляла под раковиной блюдечко с едой, и постепенно белая мышь перестала прогрызать пакеты с крупой и растаскивать по всей кухне горох и фасоль. Её основной дом, судя по всему, был где-то за холодильником, но, как у настоящего конспиратора, у неё всегда оставалось две-три запасных норы, в которых также были собраны запасы на чёрный день.
Разноцветные мыши-мутанты проживали свою короткую неяркую жизнь и постепенно вымирали. В конце концов деревянный ящик опустел. И только белая (точнее, уже жёлтая) мышь по-прежнему чем-то хрустела за холодильником.
Прошло больше года, и вот однажды я, случайно заглянув в стоявший возле шкафа ящик, вдруг увидела в нём белую мышь. Она смотрела на меня и шевелила серым, покрытым коростой носом, который когда-то был нежным и розовым.
– Смотри! Она вернулась! – закричала я.
Муж поправил очки и внимательно оглядел сидевшего в ящике зверька.
– Она больна, – сказал он. – Больше не может жить на свободе. Пришла в неволю умирать.
Я взяла мышь в руки (она не сопротивлялась) и осмотрела её. Муж был прав.
С правой стороны около задней лапы выделялась отчётливая опухоль. Я нажала на неё. Мышь никак не отреагировала. Значит, не воспаление. Значит – рак, лабораторные мыши чаще всего погибают именно от него.
Мышь не шевелилась, спокойно сидела на ладони и смотрела на меня тёмно-вишнёвыми глазами.
– Ну что ж, – вздохнула я. – Будешь теперь жить на пенсии.
На пенсии
