не Дарреллом, то по крайней мере Бианки. Тоже, кстати, хороший писатель.
Ещё накануне я соорудил клетку из деревянных брусков и легкой решётки, принесённых из зоопарка. На посыпанном опилками полу стояли плошки с водой и тыквенной кашей. Тыквенную кашу в ту пору мама варила часто. Мама утверждала, что тыкву можно есть даже сырой, как яблоки. И ела. Всего два года назад рухнул Советский Союз, и вместе с ним – привычная жизнь. С продуктами было трудно. Поэтому вместо яблок мы ели тыкву, вместо кофе пили цикорий, а когда-то прекрасный белый и чёрный хлеб в магазине, будто смешавшись, превратился в серый, из тяжёлой, липкой казахской муки. Из него было хорошо лепить скульптуры.
И вот в такие времена бабушка умудрилась устроиться на частную фабрику, где делали конфеты «Птичье молоко». Она приносила их килограммами. Поэтому у нас в холодильнике не было ничего, кроме тыквы и шоколадных конфет.
– Да вы только посмотрите, какие цвета! – настаивал я. – Как светло-песочный на голове переходит в почти чёрный на лапах! А потом дробится на хвосте, разделяясь на бежевые и коричневые полосы! Замечаете, сколько в этом вкуса? А как белые брови и щёчки выделяют глаза? С каким талантом это сделано! Не у всякого художника так получилось бы!
Мама с бабушкой снова уставились на зверя. Мама любила живопись, коллекционировала альбомы великих художников. Даже сама пробовала рисовать. Бабушка была членом коммунистической партии, в советские времена работала на руководящих постах и на искусство смотрела с политической точки зрения.
– Что ты всё «бежевый», «бежевый»… Иностранщина!
Носуха подошла к бабушке, обнюхала её тапки. Подняла голову и, загнув хоботок кверху, осмотрела всё, что находилось выше бабушкиных ступней. Глаза носухи ничего не выражали. Такое же вечное выражение безразличия я отмечал у медведей. В их глазах никогда не отражается настроение. Другие животные – собаки, кошки, птицы – всегда дают знать о своих намерениях, посылают в мир сигналы писком, рычанием, прижатием ушей… А медведи – ничего. Просто берут и нападают. Носуха оказалась такой же. И почему её отнесли к енотам?
Она зевнула, показав блестящие от слюны плоские клыки. Отвернулась от бабушки и отправилась изучать балкон. Нас с мамой она будто не заметила. Видимо, сразу поняла разницу в масштабе личностей.
– Коричневая чума! – заключила бабушка. – Вот она кто! Помя́нете моё слово!
«Коричневой чумой» раньше называли фашистов. Бабушка знала, о чём говорила. Она родилась в двадцать девятом году. Её отца, а моего прадеда туркмена Омана, убили на фронте. Её отчим, Леонид Петрович, вернулся с фронта с тяжёлым ранением и вскоре умер. Бабушка и её мать, то есть моя прабабушка Соня, во время войны голодали. Чтобы заработать на еду, прабабушка делала пирожные, а моя бабушка, в ту пору нескладный, длинный подросток, надевала лучшее белое кружевное платье, красиво укладывала пирожные на расписной поднос и шла на Алайский рынок. Голодная, худая, она ходила целый день в толпе, предлагая пирожные, а потом на вырученные деньги покупала чёрный хлеб. И ни одного пирожного до самой победы бабушка даже не попробовала. Зато теперь ела много сладкого и, подозреваю, на кондитерскую фабрику устроилась под влиянием воспоминаний о голодных годах.
Тут бабушка заторопилась домой, а затем на фабрику. Ещё недавно она жила с нами в нашей «двушке» – бабушка сдала свою шикарную трёхкомнатную квартиру внаём и переехала к нам. Не то чтобы у бабушки было плохо с деньгами, просто она никогда не упускала возможности подзаработать.
– Ты же не против? – грозно спросила она маму, объявив о своём решении.
И мама, моя золотая мама, не смогла возразить. Хотя подозреваю, что в душе была против.
Но примерно месяц назад мой черноголовый полоз повадился сдвигать крышку террариума и ползать по квартире. Бабушка всерьёз опасалась, что полоз заползёт к ней в ухо. Подобные мысли плохо вязались с двумя высшими образованиями, и я стал подозревать, что подруга не только поступала за бабушку в институты, но и училась за неё все десять лет. Я пытался объяснить, что в ухо полоз не пролезет, даже если ему взбредёт в голову такая странная идея. Но бабушка осталась при своём мнении. Она вернулась к себе, и её жильцам пришлось съехать. Зато мы вздохнули свободнее.
Я посмотрел, как носуха ест тыкву (она ела, задрав хоботок и морщась), и запер клетку. Утром снова наспех покормил её и отправился на работу в зоопарк, в отдел копытных.
Оранжево-палевая лошадь Пржевальского, тёмно-каштановый зубр, красно-бурый бухарский олень, седые ламы – как я любил разбирать их сложные цвета! Краски, будто на палитре, перетекали с одного животного на другое, каждый раз в новых сочетаниях и пропорциях, каждый раз образуя иной, неповторимый окрас. Удивительно, но в мире нет двух одинаковых существ, даже если они принадлежат к одному виду. Если посадить рядом двух тараканов с одной кухни – они всё равно будут отличаться: усами, надкрыльями или чем-нибудь ещё. Природа слишком талантлива, чтобы быть однообразной! Но бежевых зверей в зоопарке не было. Я безуспешно пытался найти бежевый цвет в окраске лам, верблюдов и оленей. В тесных клетках зверь, даже если изначально был бежевым, быстро становился бурым или серым. А цвет беж, настоящий цвет солнечной Беатики, был только у меня, на моём балконе.
Работа в копытном отделе тяжёлая: нужно таскать мешки с отрубями и овощами, возить полные тачки навоза. Да ещё при этом не попасть под удар злобного чёрного зубра, который то и дело пытается припечатать тебя широким лбом к рельсам, из которых сварен загон. Лошади лягались, ламы плевались. А верблюд один раз ухватил меня за плечо, поднял в воздух вместе с мешком отрубей и швырнул метра на три в сторону… Когда я вскочил и испуганно обернулся, он уже пережёвывал солому, лениво поглядывая на посетителей.
Дома я увидел, что носуха гуляет по балкону. Причём ей показалось недостаточным просто проделать лаз – она разобрала клетку по деталям: в одной куче лежали бруски, в другой – погнутые листы металлической сетки, там и сям валялись выкрученные шурупы. Видимо, носуха занималась этим весь день – когтями вывинчивала шурупы, зубами перекусывала проволоку. Опилки она разметала по всему балкону, а плошки, уж не знаю почему, использовала в качестве ночных горшков. В этом было что-то кошачье.
Обычно тихие, днём похожие на древесные сучки, сплюшки крутили желтоглазыми головами, пытаясь из верхней клетки разглядеть, что делает носуха. Иглистые мыши забились в домик. Они понимали: в случае чего фальшивые иголки
