их не спасут. Сизоворонки тревожно скрипели. Ручная сорока скакала по клетке, стуча по полу суставом когда-то сломанной и неправильно сросшейся ноги. Черноголовый полоз в террариуме без конца ползал по кругу, корелла в гостиной истерически свистел «Мост через реку Квай», перевирая мелодию до неузнаваемости, и бил крыльями, словно пытался взлететь вместе с клеткой. Даже до скорпиона, видимо, долетели какие-то флюиды общего страха. Он воинственно поднимал и опускал хвост, похожий на ряд нанизанных на нитку янтарей. Жабы-аги зарылись в мох, оставив на поверхности только глаза. Лишь сбежавший хомяк по-прежнему никак себя не проявлял. И, как показало будущее, правильно делал.
Я убрал грязные опилки, вымыл плошки и снова собрал клетку. При этом я вдвое увеличил количество шурупов. Носуха посмотрела на клетку, потом на меня, будто спрашивала: «Думаешь, я с этим не справлюсь?» Как бы в усмешке она задрала хоботок кверху, подошла и положила мне на колено лапу с когтями-отвёртками, словно предупреждая. Хотя, наверное, я просто переутомился на работе и мне мерещилось непонятно что. Я посмотрел носухе в глаза. Они по-прежнему ничего не выражали – две коричневые стеклянные пуговицы. О чём она думала? Мне показалось, что в её голове-чайнике бурлят мысли цвета крепкого чая.
«Коричневая чума!» – вспомнил я.
Мне захотелось доказать, что это всё клевета, что носуха – мирный и очень красивый зверь. А всякие «бомбоубежища» и прочее тут совершенно ни при чём.
Я положил в плошку кашу с тыквой и добавил принесённого из зоопарка мяса. В то время все служители были так называемыми несунами – носили домой продукты из зоопарка. Иначе было не прожить.
Потом я взял альбом и пристроился у клетки. Недавно я пристрастился к рисованию сухой пастелью. Мне подходила эта экономная, но очень живописная техника. С акварелью получалось не так хорошо – не хватало аккуратности. Рисуя пастелью, я покрывал часть рисунка штрихами, а потом растирал их пальцами, объединяя, смешивая разные фрагменты картины. За рисованием я мог просидеть несколько часов.
В наборе пастели не нашлось подходящего мелка. Пришлось составлять бежевый из других цветов: в ход пошли серый, охра, белый, жёлтый, коричневый…
– Моне!
Я обернулся. Надо мной наклонилась мама, с интересом глядя на рисунок.
– Дега! Импрессионизм!
Это было любимое мамино направление в живописи. Любимый художник – Ван Гог. Любимая картина – конечно, «Подсолнухи».
– Погоди, сейчас будет реализм: Репин и Крамской с Рембрандтом.
Я принялся яростно растирать пальцем штрихи – носуха на рисунке стала приближаться к оригиналу, приобретая бежевый цвет. Правда, он был ярче, чем в жизни, будто её освещало солнце. Возможно, мне просто хотелось видеть её такой.
– Где же тут Репин? Тем более Рембрандт? Скорее, Коровин!
Я не стал спорить. Коровин так Коровин. Тоже хороший художник.
Я перевёл взгляд с рисунка на натуру. Носуха доела кашу, рыгнула и свернулась на чистых опилках, как кошка. Но уютного кошачьего впечатления не производила. Мне снова почудилось в ней что-то крысиное.
Я унёс альбом, убрал в других клетках, покормил животных и выключил на балконе свет.
На другой день к вечеру клетка снова была разобрана. Хуже того, носуха явно пыталась взломать клетку ручной сороки: та истерически орала и молотила по железным прутьям заметно истрепавшимися крыльями.
Но я тоже не терял зря времени и добыл в птичьем отделе разборную вольеру с алюминиевым каркасом. Когда она заняла место старой клетки, носуха зашла внутрь и оглянулась на меня, задрав хоботок. И снова мне показалась в этом движении усмешка. Носуха будто говорила: «Новая клетка? Ну-ну!»
Бабушка совсем перестала к нам ходить – ей не нравилось, как носуха выглядит, как непочтительно себя ведёт и, главное, как пахнет. Носуха действительно много ела и много гадила. Убирать за ней я мог только вечером, поэтому неприятные запахи проникали в квартиру. Оставлять окна открытыми я боялся. Нет, я не думал, что носуха упадёт с пятого этажа – эти звери прекрасные древолазы. Но если бы она перебралась на балкон к соседке, где та хранила соленья-варенья, был бы скандал и носуху пришлось бы выселить.
Зато теперь бабушка звонила каждый вечер, чтобы узнать последние новости:
– Ну как там наша коричневая чума?
Я обижался и уже чуть не кричал:
– Бежевая! Сколько раз повторять!
В конце концов бабушка перестала упоминать цвет:
– Ну как там наша чума?
А новости приобретали всё более мрачный характер.
На другой день носуха вылезла из новой клетки, смяв алюминиевый каркас, взломала дверь балкона и в гостиной съела черепаху Шурика.
Это было любимое мамино животное. Шурик, среднеазиатская черепаха, жил у нас давно. Мама сама покупала ему на рынке зелень и каждую неделю протирала его панцирь от пыли, которую тот собирал под диваном. Теперь это было всё, что от него осталось, – пустой панцирь с дырками для головы, хвоста и ног. Он стал похож на пустой дом, из которого ушёл хозяин.
Мама очень расстроилась.
Увидев опустевшее жилище, она взяла панцирь в руки и сказала совсем шекспировскую фразу:
– Бедный Шурик!
Потом посмотрела на меня:
– Может, вернёшь носуху?
Я пожал плечами. Я ещё не успел за ней как следует понаблюдать и порисовать. Где я потом добуду такого зверя?
– Конечно, наша бабушка часто перегибает палку, – сказала мама, – но насчёт носухи она, кажется, права!
– Так сразу вернуть не получится. Её хозяин должен сначала найти человека, который её возьмёт. А на это не всякий согласится…
– Да уж!
Мама положила осиротевший панцирь на телевизор.
– Но я бы на твоём месте не затягивала.
Конечно, она была права! Но сейчас-то куда девать носуху? Не выгонять же из дома!
Я кое-как привёл в порядок погнутую вольеру, поверх сетки-рабицы укрепил решётку от старой клетки и дополнительно связал всё толстой проволокой. Носуха следила за мной равнодушным взглядом, но её хоботок то и дело весело загибался кверху.
Предчувствия у меня были прямо-таки гамлетовскими. Я не очень хорошо помнил эту пьесу, но знал, что в конце все главные герои умирают.
На другой день, возвратившись с работы, я сразу побежал на балкон и оцепенел. Пол был усыпан чёрно-белыми перьями вперемешку с коричневыми. По углам валялись обломки клеток, где ещё утром сидели сокол-чеглок и сорока. Я в ужасе огляделся. Если от Шурика остался хотя бы панцирь, то от птиц – ничего, кроме невесомого пуха.
Бить животных – последнее дело. Но я не выдержал, схватил веник и несколько раз огрел носуху. Взвизгнув, та убежала под стол с коллекциями птичьих яиц и сушёных насекомых.
Особенно
