Инвентарь. Всё имущество, включая оружие, кристаллы и ресурсы, сдаётся на фракционный склад. Возврат по окончании испытательного срока, в объёме, определённом командованием.
5. Перемещение. Запрещён выход за периметр базы без сопровождения и разрешения командования.
6. Проживание. Казарменное. Отдельные номера не предоставляются.
7. Контроль. Ношение дисциплинарного модуля «Верность» на весь период испытательного срока.
8. Досрочное снятие статуса возможно только личным решением командира фракции за проявленную инициативу, мужество или исключительный вклад.
Борис с выражением зачитал. Фрост бледнел после каждой строчки. Сталкер на пункте про ошейник дёрнул кадыком. Гэндальф тихо выдохнул и согнулся, упёршись руками в колени.
— Так что, товарищи гоп-компания, выбирайте, — улыбнулся Боря. — Либо статус штрафников со всем прилагающимся кайфом, либо свобода и независимость, — он мотнул головой в сторону обезглавленной сколопендры.
Молчание длилось секунд пятнадцать.
Первым заговорил Сталкер. Он покосился на жёлтую лужу, на огромные следы бронированных подошв в растрескавшемся асфальте. Потом поднял голову и тихо промямлил:
— Я согласен.
Фрост закрыл глаза.
— Тоже.
Гэндальф молча шагнул к Борису и закивал.
Максим Орлов не двинулся с места.
Он стоял, сжав кулаки, и смотрел на берсерков с таким выражением, будто те предложили немедленно сложить голову на плаху. Лицо парня покраснело от злости. Бессильной злости человека, который считает, что мир устроен неправильно, но не знает, как это исправить.
— Штрафник, — процедил он. — Ошейник. Тройная мзда. Безбожные смены. Таскать дерьмо, — он поднял взгляд на Бориса. — А чем это отличается от рабства?
— Тем, что рабам не предлагают выбор, — спокойно ответил Медведь.
— Это не выбор! — вскинулся Максим. — Это хрень собачья! Либо ползи на коленях обратно и лижи сапоги Иванову, либо сдохни! Какой, к чёрту, выбор⁈
Борис закрыл голограмму и посмотрел на парня сверху вниз. Без злости. Даже без жалости. С тем простым, грубоватым пониманием, какое бывает у людей, повидавших достаточно глупости. И своей, и чужой.
— Ну, ты уже решил. Я же вижу.
— Да, решил! — Максим отступил на шаг и развернулся. — Подавитесь своей фракцией!
Он пошёл прочь. Мимо разбитых гаражей, мимо трупа сколопендры. Шёл, стараясь не сорваться на бег и демонстративно расправив плечи, хотя со спины было видно, как они подрагивают. На нём были грязные кроссовки, штаны с дырой на колене и куртка в разводах, в инвентаре вряд ли имелось достаточно вещей, чтобы продержаться хотя бы день, и уж тем более не было нормального оружия.
Никто его не окликнул. Фрост дёрнулся вслед, но остановился. Гэндальф отвёл глаза. Сталкер смотрел в землю. Фигура Орлова дошла до угла крайнего гаража, свернула и пропала из виду.
Борис постоял ещё пару секунд, глядя ему вслед. Потом повернулся к оставшимся и хлопнул металлическими ладонями.
— Ладно. Грузимся. «ГАЗель» за углом.
Он зашагал к грузовику, на ходу дематериализуя доспех. Троица поплелась следом. Медведь шёл замыкающим, время от времени оглядываясь. Не на Орлова, а просто по сторонам, сканируя периметр.
Борис откинул задний борт «ГАЗели» и кивнул.
— Прошу в бизнес-класс. Подушек нет, но есть пятилитровка воды.
Фрост забрался первым. Сел на металлический пол кузова, привалившись спиной к борту, и закрыл глаза. Гэндальф устроился рядом. Сталкер молча взял бутылку, открутил крышку и жадно, захлёбываясь, начал пить. Никто из них не подумал взять с собой больше пары литров воды, ведь вокруг полно магазинов и складов, набрали бы потом!
Борис забрался следом и поднял борт. Лязгнул фиксатор.
— Мишань, за руль. Я в кузове поеду, покараулю.
Медведь кивнул и полез в кабину. Двигатель завёлся почти сразу.
Борис сел напротив штрафников, посмотрел на троицу. Бледные, грязные. Сутки без сна, в промёрзшем гараже, под скрежет хитиновых лап за стеной. Но при этом взмыленные. Похоже, холод не мешал потеть от страха.
— Повезло вам, между прочим, — сказал Борис негромко. — Командир мог и не отправлять нас. А ведь отправил. Подумайте об этом, пока едем.
«ГАЗель» тронулась и, подпрыгивая на выбоинах, покатила прочь от гаражного кооператива. В кузове никто не ответил. Только Фрост, не открывая глаз, тихо выдохнул:
— Спасибо.
* * *
Сокол стоял посреди чужой комнаты. Под ногами дешёвый ковёр. Выцветшие от солнца обои в мелкий цветочек. Торшер с абажуром. Телевизор на тумбе. Обычная квартира. Двушка, судя по планировке. Бедно, но чисто. Какая-нибудь бабушка здесь жила. Или одинокая тётка.
Первым делом стрелок метнулся к входной двери. Железная, обитая дерматином. Заперта на два оборота. Значит, квартиру не вскрывали. Хорошо. Сокол выдохнул и прислонился лбом к холодному косяку.
Сердце всё ещё колотилось. Телепортация, мать её. Ещё и этот робот. От протянувшейся к его горлу титановой руки стало конкретно сыкотно. И от того, с какой будничной интонацией Иванов произнёс «Прометей, оторви ему голову» тоже стало жутко.
И ведь оторвал бы.
Сокол отлепился от двери и пошёл на кухню. Маленькая, метров шесть. Газовая плита, клеёнка на столе, магнитики на холодильнике. К холодильнику он не прикоснулся, месяц без электричества превращает любой холодильник в биологическое оружие. Но хотя бы вонь уже прошла и то хорошо, вон, через форточку всё выдуло.
Открыл верхний шкафчик. Пачка чая «Принцесса Нури». Банка растворимого кофе, на дне ещё пара ложек. Гречка. Рис. Макароны-рожки. Всё убрал в инвентарь, аккуратно, по одному.
Вот чем стала его жизнь. Шарить по чужим кухням и радоваться пачке макарон.
Он прошёлся по комнатам. В спальне нашёл жестяную коробку из-под печенья, а в ней золотую цепочку, обручальное кольцо и три тысячи рублей. Деньги бесполезны, но цепочку и кольцо забрал. Золото — это золото. На тумбочке лежала початая пачка «Парламента». Сокол взял её, покрутил в пальцах и усмехнулся. Теперь у него две пачки, а Иванов ещё одну обещал. Считай, целое состояние.
Вернулся в гостиную, посмотрел в окно… что-то тёмное промелькнуло между соседними домами, будто чёрный плащ. Сокол всмотрелся. Постоял с минуту… но больше ничего не заметил. Лёг на диван. Тот скрипнул. Потолок в мелких трещинах. Люстра-тарелка с одной лампочкой.
Год назад он сидел в казарме и жаловался, что жизнь скучная. Полгода назад стрелял в вооружённых противников. Потом так же легко убивал безоружных, чтобы сойти за своего в рядах Гладиаторов.
А сейчас лежит на чьём-то диване с ошейником на шее, с двумя пачками сигарет в инвентаре и с чётким пониманием, что единственный человек, которому он нужен живым, — это тот, кто этот ошейник надел. Ну, может ещё Рейн однажды перестанет считать
