вновь вернулось к каким-то странным формулам наподобие медведевских «четырех “И”», ответственность за которые ложилась на Путина даже в значительно большей степени, нежели на его преемника. И при каждом из этих идейных метаний Кремль никогда не отказывался от либерализма. Другое дело, что либеральными ценностями варьировали, выставляя их напоказ когда-то больше, а когда-то меньше. Но при этом они всегда воспринимались — с оглядкой на безальтернативное путинское большинство образца осени 1999 года — в качестве неотъемлемой части общенационального консенсуса, пусть и какофоничного по своему мировоззренческому содержанию, но тем не менее пока что в целом сносно работающего. Поэтому, несмотря на регулярное потрескивание по швам этой абсолютно ситуативной конструкции, которая создавалась для решения вполне конкретной исторической задачи — обеспечения транзита власти от Ельцина к Путину, — ответственные за «идеологический фронт» особо и не обременяли себя мыслями о том, как поведет себя этот идеологический кентавр в неблагоприятной для Кремля обстановке.
Либерализм — в данном случае не классический либерализм Адама Смита, а наш российский «психологический» либерализм — всегда выступает с позиций нейтрального игрока, попеременно занимая сторону то «правых», то «левых». Если рассматривать право-левую дихотомию достаточно широко, то можно заметить, что любая консервативная идеология всегда тяготеет к конкретике — своей страны, своего народа, своего бога. Это придает консервативной мысли очевидную тяжеловесную неповоротливость и неизбежную политизированность — в противовес мобильной и юркой левацкой мысли. Потому-то подавляющее, абсолютное большинство абстрактных философов относятся именно к левому лагерю.
Либерализм же неспособен ни на то ни на другое: национальная конкретика ему заведомо враждебна, а к любой абстракции он относится с неизменным подозрением. Его кредо — это осторожный позитивизм и абсолютное отрицание любого «тоталитарного» мнения, которое хотя бы как-то покушается на корректировку в любую сторону привычной повседневности. Разумеется, это касается далеко не всех публичных российских либералов, однако большинство их именно таковы. Отсюда понятно, почему создатели идеологии путинского большинства в принципе не могли отказаться от либерализма в качестве одного из ее компонентов. Общество, уставшее от потрясений 90-х, жаждало размеренного и прогнозируемого бытования — как в еще не забытое советское время. И именно тихий и аполитичный либерализм в подъезде и во дворе — пусть и под совершенно противоположный аккомпанемент патриотической телевизионной пропаганды — выглядел как раз тем, в чем так нуждалось путинское большинство. К тому же тогда — на заре нового века — либерализм мог казаться и определенной антитезой ельцинской плутократии. Но очень скоро стало понятно, что олигархия и раннероссийская версия либерализма следуют в общем русле и исповедуют одни и те же идеалы. Либерализм, однако, оказался намного более живучим — он до сих пор представляет собой единственную политическую силу, способную более или менее на равных противостоять Кремлю, в то время как олигархи, вовремя не встроившиеся в систему, давно уже канули в Лету.
Исторически характерная черта российского либерализма: в любом противостоянии с властью он готов без всяких колебаний занять сторону внешнего противника. Национальные интересы кажутся либералам — во всяком случае, большинству из них — слишком мелкими на фоне так называемых общечеловеческих ценностей. Как носители идеологии, претендующей на тотальность, они готовы критиковать любую систему, вступающую в противоречие с их взглядами, даже западную — если она в чем-то не соответствует их воззрениям.
Другая важная имманентная черта российских либералов — склонность к постоянной оппозиционности. Совершенно неважно, какие идеи возобладали в данный исторический момент, — либерал всегда будет против. И в Российской империи, и в Советском Союзе, и в Российской Федерации либерал, считающий себя совестью нации, будет критиковать абсолютно каждое действие власти, которое покажется ему идущим вразрез с его представлениями. Бюрократическое самодержавие само породило своего врага и одновременно могильщика — чиновника, кормившегося от власти, но одновременно державшего кукиш в кармане. Чиновничий аппарат сам создал своего врага-либерала еще в XIX веке, породив разночинцев-интеллигентов. С тех пор либеральная риторика не изменилась ни на йоту.
Если свести либерализм до единственного тезиса, то этим тезисом (и лозунгом) будет тотальная гомогенность. Все течения, порожденные Французской революцией, в той или иной степени стремятся к единству и равенству. Однако ни одно из них не стремится к столь полной уравниловке, не отмеряет по линейке количество прав и свобод так скрупулезно, как это делает либерализм. Единый уровень для всех цивилизаций, всех стран, всех человеческих индивидов. С первого взгляда такие установки могут показаться нацеленными на благо и прогресс. Но на политику, как и на все остальные сферы бытия, распространяется действие неизбежных и ненарушаемых законов природы. А гомогенность — всегда признак меньшей развитости и меньшей организованности, чем гетерогенность. Это касается социальных вопросов и международных отношений в той же степени, что и биологии.
Путин лишь изредка, в каких-то оговорках или шутках, допускал предельно дозированные намеки на то, что на самом деле думает и считает по фундаментальным вопросам, которые и формируют идеологическую систему. Из этих крупиц складывалась определенная смысловая целостность, которую можно назвать синтетическим этатизмом, собранным, как мозаика, из элементов разных идеологий и собственного жизненного опыта. С начавшейся во время его третьего президентского срока новой холодной войны Путин продолжает выставлять себя государственником вообще, крупными мазками и без уточнений, какие именно «клеточки» традиционной право-левой и либерально-консервативной матрицы ему ближе всего. Вот типичное высказывание президента в духе такой «рамочной» государственности, которое он сделал на заседании дискуссионного клуба «Валдай» осенью 2013 года: «Приверженцы фундаментального консерватизма, идеализирующие Россию до 1917 года, похоже, так же далеки от реальности, как и сторонники западного ультралиберализма». И дело тут не просто в удобном и беспроигрышном отсечении крайностей — при малейшем крене первого лица в абсолютно любую сторону может разрушиться и без того хрупкий и слабый консенсус, до сих пор существующий вокруг его имени.
В январе 2014 года, незадолго до сочинской Олимпиады, Путин, отвечая на вопрос зарубежного журналиста, подтвердил, что он — «настоящий либерал и придерживается либеральных взглядов». А в июне 2019 года в интервью британской Financial Times он заявил, что либеральная «идея себя изжила, и она вступила в противоречие с интересами подавляющего большинства населения». Эти взаимоисключающие суждения вовсе не свидетельствуют о том, что за пять лет взгляды президента кардинально изменились. Смешно усматривать здесь и якобы преднамеренное лукавство Путина: дескать, либералом он никогда не был, просто перед Олимпиадой изо всех сил старался понравиться Западу, надеясь, что тогда «все флаги в гости будут к нам». Всё намного проще — и одновременно сложнее.
В 2014 году, именуя себя либералом, Путин был искренен: он просто хотел сказать, что
