идеологическими размежеваниями. Например, в послании Федеральному Собранию 2007 года он так прямо и сказал: «…у нас с вами, в России, есть еще такая старинная русская забава — поиск национальной идеи. Это что-то вроде поиска смысла жизни. Занятие в целом небесполезное и небезынтересное, этим можно заниматься всегда и бесконечно. Не будем сегодня открывать дискуссию по этим вопросам. Но, думаю, многие согласятся со мной в том, что, решая стоящие перед нами задачи и используя при этом всё самое современное, всё самое новое, генерируя эту новизну, мы вместе с тем должны и будем опираться на базовые морально-нравственные ценности, выработанные народом России за более чем тысячелетнюю свою историю».
Но подобное абстрагирование, стремление свести национальную идеологию к какой-либо простой формуле типа сол-женицынского «сбережения народа» были характерны для Путина до его третьего президентского срока, во время которого произошла «Русская весна» и началась жесткая конфронтация с Западом. Симптоматично, что осенью 2013 года, незадолго до того, как на Украине начались протестные акции, которые в итоге привели к свержению законной власти, он, выступая на дискуссионном клубе «Валдай», высказался прямо противоположным образом, подчеркивая исключительную значимость национальной идеологии для единства и развития общества. Говоря о 1990-х годах, он прямо заявил, что «отсутствие национальной идеи, основанной на национальной идентичности, было выгодно той квазиколониальной части элиты, которая предпочитала воровать и выводить капиталы и не связывала свое будущее со страной, где эти капиталы зарабатывались». Между тем работа по созданию новой идеологии не должна быть конфронтационной: «Нам всем: и так называемым неославянофилам, и неозападникам, государственникам и так называемым либералам — всему обществу предстоит совместно работать над формированием общих целей развития. Нужно избавиться от привычки слышать только идейных единомышленников, с порога, со злобой, а то и с ненавистью отвергая любую другую точку зрения».
В 1991 году, когда Путин по вполне понятным причинам испытывал острое разочарование в тех идеалах, которые ему прививали с детства, он говорил в одном из интервью: «Был период времени в моей жизни, когда я с интересом относился к учению марксизма-ленинизма. Много и с интересом читал. Но по мере взросления, возмужания мне становилась всё более и более очевидна истина, что всё это — не более чем красивая и вредная сказка. Вредная — потому что осуществление или попытка проведения ее в жизнь в нашей стране нанесла огромный ущерб». Но через четверть века, выступая в 2016 году перед активистами Общероссийского народного фронта, Путин говорил уже совершенно иначе: «Мне очень нравились и до сих пор нравятся коммунистические и социалистические идеи. Если мы посмотрим Кодекс строителя коммунизма, который широко тиражировался в Советском Союзе, то он очень напоминает Библию. Это не шутка, это такая выдержка из Библии на самом деле». Тем не менее на пресс-конференции в конце 2018 года, отвечая на один из вопросов, Путин заявил, что в России «реставрация социализма» невозможна.
Такие же непростые отношения у Путина и к либерализму. Либерализм в России воспринимается главным образом как политическая доктрина. Наряду с коммунизмом, национализмом и прочими учениями он стал своего рода объектом культа, способом самоидентификации для своих приверженцев. Споры о состоятельности или несостоятельности либеральных подходов к экономике, бесспорно, важны, но основные страсти кипят вокруг именно политического приложения этого мировоззрения, хотя и здесь бьются насмерть отнюдь не из-за каких-то смысловых разночтений, а руководствуясь понятным и удобным набором стереотипов, замешанных на ценностных и вкусовых симпатиях и антипатиях. Почти как у Маркеса в романе «Сто лет одиночества», где герои, сражающиеся в гражданской войне на стороне либеральной партии, мало что понимают в идеологии и презирают политиков — лидеров этой самой либеральной партии.
Поначалу Путин был настроен к либерализму очень даже благодушно — пытался отыскивать в нем позитивные моменты и с большим вниманием прислушивался к своим либеральным советникам. В 2004 году в Москве состоялась конференция «Либеральная программа для нового века: глобальный взгляд», и Путин присутствовал на ее открытии. Ситуация, в которой Путин оказался, придя к власти, может быть отображена такой метафорой: он очутился в кабине самолета, на пилотском кресле, понятия не имея о том, как управлять воздушным судном, однако его собственная жизнь была неотделимо связана с судьбой самолета, поэтому всему пришлось учиться методом проб и ошибок непосредственно во время полета. На той конференции Путин находился, можно сказать, в статусе ученика, внимательно выслушивающего иностранных учителей. Он расспрашивал, уточнял и был готов воспринимать сейчас уже давно приевшиеся либеральные мантры.
К тому же в первые годы XXI века либерализм мог рассматриваться как своего рода антитеза жесткой диктатуре олигархов, царившей в 90-е, как противоядие от ужасов «семибан-кирщины». Вместе с тем уже тогда само слово «либерализм» Путин употреблял с большой осторожностью, а зачастую — как ругательное. Для него оно было синонимом незавершенности и халатности, расхлябанности. Постепенно, не добившись успеха на высшем уровне, будучи изгнанным из Кремля, либерализм не просто стал восприниматься как синоним оппозиционности, но и составил мировоззренческое ядро всех политических сил, направленных против власти. Ультраправые и ультралевые являлись минимальной долей настроенных протестным образом, а сейчас их количество и вовсе стремится к нулю. Либерализм же способен принимать самые разные оттенки — от западного левого либерализма до правого либертарианства.
Во время второго путинского срока настоящих либералов в Кремле не осталось, за исключением разве что сислибов. Но системные либералы полностью оправдывают свое название: они целиком и полностью встроены в кремлевскую матрицу, основой которой является сам президент — если не как личность, то как образ, функция и равнодействующая самых разных, подчас противоположных интересов. Поэтому сислибы — просто кирпичи несколько другого оттенка в единой краснокирпичной кремлевской кладке. (Другое дело, что подобное многообразие оттенков кирпичного цвета хотя и придает этой кладке определенную прочность, но сейсмостойкой ее отнюдь не делает.)
Почему же Путину не подошел либерализм? Ответ на этот вопрос не настолько прозрачен, как могло бы показаться. Выбор идеологических ориентиров в начале его правления не имел ничего общего с выбором веры путинским тезкой тысячу с лишним лет назад. Тогда это был кастинг с уже предопределенным победителем, а теперь поиски напоминали скорее блуждание впотьмах и на ощупь по лабиринту с частыми возвращениями в одни и те же тупики: от патриотизма — к какому-то уж очень специфическому пониманию здравого смысла, затем — в результате неожиданного, хотя и во многом предсказуемого разворота — снова возвращение к патриотизму, правда, уже в риторике суверенитета (отсюда и «суверенная демократия», под знаменем которой прошел практически весь второй президентский срок), но затем всё
