повернул голову к дворецкому, но тот уже смотрел только на Нику.
— А если назовут Никой? — спросила она.
Тарвин помолчал.
— Тогда решайте сами, хотите ли вы, чтобы замок знал, что это имя больше не только ваше.
Они пошли не тем путём, которым Ника и Руна добирались до нижнего архива раньше. Замок вёл их иначе — шире, темнее, глубже. Эйвард шёл впереди, Бренн рядом, чуть позади, Ортия держалась на расстоянии, но Ника всё равно чувствовала её взгляд у себя между лопаток. Руна не шла с ними. Эйвард оставил её у белого коридора под защитой Тарвина, и в последний миг Ника поймала её взгляд: страх, просьба быть осторожной, и ещё что-то — надежда, которую Руна уже не умела прятать.
Коридоры открывались перед Эйвардом почти беззвучно. Но теперь Ника замечала, что не все двери подчинялись ему охотно. Некоторые распахивались сразу, другие медлили, словно спрашивали у ключей на её поясе второе разрешение. Это видели и Бренн, и Ортия. Именно поэтому они молчали.
На повороте у пустых рам Ортия неожиданно приблизилась.
— Вы довольны? — спросила она Нику тихо.
Эйвард шёл на несколько шагов впереди, разговаривая с Бренном о печатях архива. Ника не повернула головы.
— Чем именно?
— Вы получили то, чего хотели. Милорд Морн берёт вас туда, куда не пускают даже будущую жену.
— Значит, вопрос не ко мне.
— Вы умнее, чем хочет казаться ваше новое лицо.
Ника остановилась.
Теперь повернулась.
— Моё новое лицо?
Ортия улыбнулась.
Слишком легко. Слишком поздно поняла, что сказала больше, чем позволила бы себе при свидетелях. Но свидетелей рядом не было — только стены, а стены в этом замке, как выяснилось, не всегда служили тем, кто считал себя хозяином.
— Оговорка, — сказала Ортия.
— Конечно.
— Вы не продержитесь долго, Ника.
Имя прозвучало беззвучным ударом.
Ника почувствовала, как белый ключ стал горячим.
— Откуда вы знаете?
Ортия наклонилась ближе. В её зелёных глазах больше не было светской любезности. Только холодное, почти деловое нетерпение.
— Ты не первая, кто пришёл в чужую кожу. Но все предыдущие делали одну ошибку.
— Какую?
— Начинали верить, что замок выбрал их для спасения.
Ника удержала лицо.
Внутри всё дрожало.
— А для чего выбрал?
— Для оплаты.
Ортия отступила раньше, чем Ника успела ответить.
Впереди Эйвард остановился.
— Ключница.
Ортия снова стала спокойной леди с безупречной осанкой.
Ника пошла к нему, но каждое слово Ортии цеплялось за мысли. “Не первая”. “Чужая кожа”. “Для оплаты”. Значит, Ортия действительно знала больше. Знала о попаданках? О переселённых душах? О Нивее? Или просто умела бить туда, где страшнее всего?
Нет.
Ника заставила себя дышать ровнее.
Сейчас не Ортия. Сейчас Сайра. Ночь, которую украли. Клятвенные книги.
Дверь нижнего архива открылась перед ними иначе, чем в прошлый раз. Тогда Ника вставляла три ключа, искала углубления, чувствовала сопротивление. Теперь Эйвард поднял правую руку, и знак закрытого глаза на его запястье вспыхнул. Дверь не открылась.
Она застонала.
Низко, почти по-человечески.
Эйвард побледнел, но руку не опустил.
— Вот, — тихо сказала Ника.
Он повернул голову.
— Что?
— Она вас не пускает не потому, что вы не имеете права. А потому что знак на руке — не ключ. Это запрет.
Бренн резко сказал:
— Осторожнее с выводами.
Тёмный ключ у Никиного пояса стал ледяным.
Она не посмотрела на канцлера. Смотрела только на Эйварда.
— Можно?
Он понял без объяснений.
И всё равно в его лице мелькнуло то, чего Ника ждала: внутренний отказ. Дать ей коснуться его руки — руки с печатью, которую он сам, вероятно, привык прятать, как стыд. Позволить ключнице, в теле ненавистной Нивеи, приблизиться к месту, где была связана его память. Это было почти больше доверия, чем он мог себе позволить.
Но он протянул руку.
Ника коснулась его запястья не пальцами — тёмным ключом.
Металл и знак встретились без звука.
Эйвард дёрнулся, но не отстранился. Ника почувствовала, как холод прошёл через ключ, через её ладонь, через браслет на запястье. В голове мелькнуло что-то чужое: крик, запах снега, чёрный плащ, белая дверь, детское одеяло, рука Нивеи на замке, голос Арисы — резкий, надломленный.
Потом всё оборвалось.
Дверь архива открылась.
Эйвард резко втянул воздух.
Ника покачнулась. Он успел подхватить её за локоть. Не крепко. Не как пленницу. Просто удержал, прежде чем она ударилась бы плечом о камень.
Они оба заметили это одновременно.
Он отпустил первым.
— Что вы видели? — спросил он.
— Обрывок.
— Какой?
Бренн стоял совсем рядом. Ортия тоже. Ника не могла сказать всё при них.
— Потом, — ответила она.
Эйвард смотрел на неё несколько мгновений.
Потом кивнул.
Едва заметно.
И это было уже не почти доверие.
Это было доверие — крохотное, опасное, данное ей на время, но настоящее.
Архив встретил их сухим шелестом страниц. Но Эйвард повёл не к книге признаний, а глубже — туда, где Ника ещё не была. Полки становились выше, свет ламп — темнее. Некоторые книги висели в воздухе на цепях, не касаясь камня. На стенах были вырезаны слова: “Клятва держит дверь. Дверь держит память. Память держит вину.”
— Здесь хранятся замковые клятвы, — сказал Эйвард. — То, что произнесено перед родом и принято домом.
— И ложные воспоминания?
— Нет.
Он остановился у круглого зала под низким сводом.
