оставались вдвоем. Еду раздаю на прямо площади, чтобы никто не мог обвинить в крысятничестве. Стараюсь быть справедливым, но бдительным.
Я мог бы добавить, что всему виной не столько обида, сколько апатия, которая охватила обе Крепости как чума. Люди просто устали — от смертей, от страха, от постоянного напряжения. Они двигались по инерции, выполняли приказы автоматически, но огонь в глазах погас. Я видел это в каждом взгляде, в каждом движении. Мы все превратились в тени самих себя, в призраков, обреченных бродить по этим проклятым стенам до самого конца, каким бы он ни был. Но я промолчал — зачем добавлять пессимизма в и так мрачную картину?
— Псковский, по камням новости есть? — Тульский повернулся ко мне, и я невольно поежился под его тяжелым взглядом. — Надеюсь, хоть ты не разочаруешь…
Я покачал головой, заранее зная, что мой ответ ему не понравится.
— Никаких хороших новостей, Ярослав. Ситуация ухудшается день ото дня. Ресурса нашего камня хватит еще на месяц при текущем уровне использования. Может, на пять недель, если повезет. Ресурса камня двенадцатой Крепости — недели на три, не больше. И то при условии, что мы ослабим защиту, — я сделал паузу. — Если не будем активировать защиту по ночам, а только в случае прямой атаки, то сможем использовать Рунные камни вдвое дольше. Но это риск…
— Нет! — резко оборвал меня Тульский, ударив кулаком по столу. Глиняные кружки подпрыгнули, и вода расплескалась, растекаясь по карте и размывая угольные пометки. — На это мы пойти не можем. Без защитного купола ночью мы — легкая добыча. Для Тварей, для других команд, для кого угодно. Это самоубийство.
Он прошелся по комнате, заложив руки за спину. Он двигался нервно, на виске дергалась жилка, а крепко сжатые кулаки сжимались и разжимались.
— Но сдаваться я не намерен! — внезапно выпалил он, резко развернувшись. — Мы не будем сидеть и ждать, пока голод и истощение ресурсов доконают нас. Нет! Мы будем действовать!
— И каков план победы? — спросила Горица, озвучив вопрос, который витал в воздухе. — Без еды, с истощающимся зарядом камней, против превосходящего по численности альянса? Что мы можем сделать?
Тульский остановился посреди комнаты. На его осунувшемся лице появилась улыбка, похожая на оскал — хищная, как у волка, загнавшего добычу. Улыбка безумца или гения — грань между ними всегда была тонкой.
— План? — он вскинул брови. — О, у меня есть план. Дерзкий, опасный, возможно, самоубийственный. Но это лучше, чем медленная смерть от истощения. Лучше сгореть ярко, чем тлеть в темноте!
Он подошел к карте и ткнул пальцем в отметку десятой Крепости. Палец дрожал, оставляя неровный след на потертой бумаге.
— Мы захватим Крепость Витомира Росавского!
В комнате повисла оглушительная тишина. Командиры переглянулись, не веря своим ушам. Захватить Крепость под защитой Рунного камня? Это казалось невозможным.
— Это… Это безумие, — выдавила Горица, первой оправившись от шока. — Их Рунный купол еще работает. Мы разобьемся о него как волна о скалу. Даже если всем отрядом навалимся — не пробьем!
— Именно этого они и ожидают, — Тульский расплылся в улыбке, от которой по спине пробежали мурашки. — Что никто не посмеет атаковать Крепость под защитой. Они расслабились, потеряли бдительность, а от нас нападения ждут меньше всего. И мы этим воспользуемся.
— Но как? — спросил Туровский, наклоняясь вперед. — Купол не преодолеть. Мы это знаем, они это знают, все это знают. Даже десять шестирунников не смогут его пробить одновременной атакой.
— А мы и не будем его пробивать, — Тульский повернулся к нам, и в его глазах я увидел безумный блеск. — Мы войдем через парадную дверь! По приглашению!
Командиры начали переглядываться и говорить одновременно, но Тульский поднял руку, останавливая их.
— Я знаю, некоторые из вас сочтут этот план бесчестным, — едва слышно произнес он. — Возможно, так оно и есть. Но мы не можем позволить себе роскошь быть благородными. Мы боремся за выживание, и в этой борьбе все средства хороши. История пишется победителями, а мертвые не рассказывают о предательствах.
Он еще раз ткнул пальцем в десятую Крепость на карте.
— Мы захватим Крепость Витомира Росавского, — повторил он с маниакальной убежденностью. — И вот как мы это провернем…
Глава 12
Долг и честь
Новолуние погрузило небо в абсолютную тьму, словно сам Единый отвернулся от нас, не желая видеть то, что мы собирались совершить. Солнце скрылось за горизонтом, унеся с собой последние остатки света, и теперь над Полигоном царила такая непроглядная чернота, что хоть глаз выколи. Тучи плотным покрывалом затянули небосвод, скрыв звезды и превратив ночь в подобие смоляного котла, в котором мы все варились, ожидая приказа о начале штурма Двенадцатой Крепости.
Воздух был влажным и холодным, пропитанным запахами гниющей листвы и приближающейся зимы. Осень окончательно вступила в свои права, каждую ночь напоминая нам, что теплые дни остались позади. От земли поднимался туман — густой, вязкий, ползущий между деревьями как живое существо. Он цеплялся за ветки, обвивал стволы призрачными щупальцами, превращая лес в подобие призрачного царства мертвых.
Силуэт Крепости Росавского угадывался впереди лишь потому, что Рунный купол отбрасывал в черничное небо слабое неоновое свечение. Сквозь него иногда мелькали оранжевые блики в узких бойницах и отражались от мокрых камней стен, превращая древнее укрепление в подобие детской игрушки, подсвеченной изнутри.
Мы прятались на границе леса, там, где деревья внезапно обрывались, уступая место очищенному от растительности пространству — простреливаемой зоне шириной в сотню метров, которая окружала Крепость со всех сторон. Голая земля, покрытая травой и низким кустарником, где любой атакующий превращался в легкую мишень для лучников на стенах.
Я сидел, прислонившись спиной к холодному стволу дуба, и смотрел на пустое пространство между мной и воротами Крепости. Где-то там, в этой тьме, скрывалась смерть — может быть, моя, может быть, чужая, но обязательно чья-то. Это была аксиома Игр Ариев — почти каждая ночь приносила новые трупы, а каждый рассвет — запах погребальных костров.
Рядом со мной устроились Свят и Юрий. Через кровную связь я чувствовал их эмоции так ясно, словно они были моими собственными. Свят излучал нетерпение — горячее, пульсирующее, похожее на кипящую в котле воду. Он устал ждать, устал сидеть в засаде, устал от удушающей неизвестности. Каждая минута бездействия была
