для него пыткой. Его пальцы непрерывно поглаживали рукоять меча, а ноги дергались, готовые в любой момент сорваться с места.
Юрий, напротив, был спокоен. Его хладнокровие граничило с безразличием — он словно превратился в ледяную статую, лишенную эмоций. Но я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать — под этой маской скрывается напряжение туго натянутой тетивы. Ростовский просто научился лучше, чем мы, скрывать свои чувства, прятать их глубоко внутри, где никто не мог их увидеть.
А я чувствовал отвращение. Густое, липкое, похожее на грязь, в которой увязаешь по колено с каждым шагом. Отвращение к тому, что мы собирались сделать. Отвращение к себе за то, что я согласился участвовать в позорном штурме. Отвращение к Тульскому за то, что он довел нас до этого.
Еще одна неделя пролетела незаметно, растворилась в череде однообразных дней, наполненных спорами, сомнениями и подготовкой к сегодняшней ночи. Семь дней горячих дискуссий в душной комнате Тульского, где командиры препирались до хрипоты, доказывая свою правоту. Семь бессонных ночей, когда я лежал рядом с Ладой и пытался найти хоть одну причину, по которой буду участвовать в реализации этого плана.
Тульский был непреклонен как скала. Он повторял одно и то же, как заезженная пластинка: третья Крепость усилит наши позиции в будущем конфликте с коалицией апостольных князей. Мы получим дополнительные ресурсы, дополнительную территорию для охоты, дополнительный гарнизон. Три Рунных камня вместо одного. Стратегическое преимущество. Лучшую позицию в переговорах.
Многие командиры сомневались, и я был в их числе. Мы еще вторую Крепость толком не переварили — гарнизон двенадцатой оставался чужим, держался особняком, не доверял нам полностью. А мы уже брались за третью, словно голодные волки, не способные остановиться, пока не лопнут от обжорства.
План был убийственно прост и настолько же коварен. Нам не нужно было пробивать защитный купол, не нужно было штурмовать стены под градом стрел. Ворота нам должны были открыть изнутри. Предатели из числа кадетов Росавского.
Разведкой у Витомира руководил земляк Тульского — Григорий Шкловский, пятирунник с репутацией умного и расчетливого командира. А хранителем Рунного камня был друг Аскольда еще со времен детства — Карол Снятинский, тоже пятирунник с характером гадюки и амбициями императора. Именно они вышли на контакт с Тульским через наших разведчиков.
Парням не нравился миролюбивый настрой Росавского, его стремление к переговорам с другими Крепостями, его нежелание проливать кровь. Они считали Витомира слабаком, не способным принимать жесткие решения. И они были готовы предать своего командира, чтобы получить власть. Власть и дополнительные Руны.
Сделка была проста до цинизма: они отключат Рунный купол и откроют ворота, а взамен получат нашу вооруженную поддержку. В дальнейшем они планировали стать частью команды Тульского и во всем подчиняться ему. Красиво, удобно, практично.
Мне этот план не нравился. Совсем. Ни по моральным соображениям, ни по сугубо практическим.
Во-первых, у меня не было никакой уверенности, что нас не ожидает очередная ловушка. Один раз наступить на грабли — глупость. Дважды — уже клиническое слабоумие. А мы лезли в западню во второй раз за месяц, словно ничему не научились в прошлый раз.
Во-вторых, Шкловский и Снятинский могли использовать нас втемную. Получить власть, убрать конкурентов нашими руками, а затем развернуться и ударить в спину. Разорвать союз, закрыть ворота и оставить нас снаружи как последних идиотов. Или, что еще хуже, впустить внутрь и устроить бойню, когда мы будем рассредоточены по Крепости.
В-третьих, лояльность кадетов нашей восьмой Крепости вызывала у меня сомнения. Тульский держал дисциплину железной рукой, но любая власть имеет пределы. Рано или поздно найдется кто-то недовольный, кто-то амбициозный, кто-то готовый воткнуть нож в спину ради личной выгоды. А про смешанную команду трех Крепостей и говорить нечего — это был котел, готовый взорваться в любой момент.
В-четвертых, понятия о том, что такое хорошо, и что такое плохо. Они были мне не чужды, но моя мораль давно стала серой. Серой и смердящей, как дерьмо. Три месяца Игр превратили меня в убийцу, способного зарезать человека во сне без малейших угрызений совести. Я научился смотреть на трупы так же равнодушно, как на камни под ногами. Почти научился.
Но этот захват вызвал у меня отторжение на каком-то глубинном, почти инстинктивном уровне. Буквально две недели назад Росавский приходил к нам с белым флагом, предлагал союз на равных — честный, открытый, взаимовыгодный. И Тульский отказал ему, руководствуясь параноидальной подозрительностью и неспособностью кому-либо доверять.
Теперь же мы собирались захватить его Крепость, создать союз силой оружия, обильно смазав его кровью невинных кадетов. Это было предательством не столько Росавского, сколько самих основ арийской чести, о которой нам столько говорили наставники. Даже на Играх, где формально не было правил, существовали негласные законы. И мы собирались растоптать их.
Я вспомнил лицо Витомира — умное, открытое, с правильными аристократическими чертами, которые выдавали высокое происхождение. Он был достойным человеком, может быть, даже благородным — редкость на Играх. И мы собирались убить его за это. За то, что он пытался играть честно в игре, где честность была синонимом глупости.
— Ты снова размышляешь о добре и зле, — тихо сказал Свят, и я ощутил его беспокойство через связь. — Чувствую, как твои мысли крутятся как белка в колесе. Это не поможет.
— Знаю, — так же тихо ответил я. — Но не могу остановиться.
— Можешь, — возразил Юрий, не поворачивая головы. — Просто не хочешь. Ты пытаешься найти оправдание тому, что мы делаем. Но его нет. Не было и не будет.
Его слова резанули по живому, потому что были правдой. Я действительно искал способ оправдать свое участие в этом предательстве. Убеждал себя, что у нас нет выбора, что это вопрос выживания, что мы просто делаем то, что необходимо. Но все эти аргументы рассыпались в прах, когда я вспоминал о чести ария.
— На Играх нет чести, — добавил Ростовский после паузы. — Есть лишь задача выжить. Выжить любой ценой. Чем быстрее ты это примешь, тем легче станет.
— Я давно это принял, — возразил я. — Три месяца назад. Когда в первый раз убил человека. Проблема не в этом.
— Тогда в чем? — спросил Свят, поворачиваясь ко мне.
В темноте я едва различал его лицо — голубое свечение Рунного купола отражалось в его глазах, превращая их из зеленых в голубые.
— В том, что я больше не узнаю себя, — тихо ответил я. — Три месяца
