class="p1">От машины к машине, что на дороге, прямо передо мной движение. Отделение. Трое, вон еще трое, а вон еще. Малыми группами идут, толково работают.
Так просто уйти они мне не дадут. Рванусь — заметят. Поползу — скорее всего тоже.
Сцепил зубы, криво улыбнулся. Ну, Вадим Иванович, повоюем!
Осмотрелся, нырнул вновь на дно воронки, там валялась каска полная земли. Вытряхнул, нацепил. Не хватало еще осколком посечь голову. И так контузия.
Высунулся. Что мы имеем?
Девять фрицев — три по три. Крадутся. Уверен, они хотят обойти позиции в деревне с фланга. Глянуть есть ли сопротивление у реки, за ней. Если нет, то перейдут, закрепятся. А за десятком полезет взвод, а то и рота. Раз там у моста им дали бой, то опытные немцы, а это были именно они, обойдут, ударят во фланг или вообще окружат. Сила на их стороне, они уже давят наших.
Орудие снова грохнуло. Наступление по центру пока ослабело. Но это дело каких-то минут. Штуги скоро накроют.
Так.
Бить из одной воронки — смерть. Нужны иные позиции, для перебежки и огня. Что еще? В десяти метрах чадит машина, та, где рвались снаряды. То что от нее осталось. Хорошо, в дыму меня будет не видно. За ней еще есть рытвина, а вон вроде овраг, ведущий к реке. Отлично.
Вдох-выдох. Шмайсер за спину, чтобы не мешал. Давай!
Вскинул карабин, задержал дыхание, свел мушку и прицел. Бах! Отдача привычно ударила в плечо. Затвор. А вот это уже сложнее. Была бы автоматическая подача патронов, я бы уложил троих, а так один упал. Пока вкидывал новый патрон, остальные залегли. Уверен они что-то орали, искали стрелка, но я не слышал.
Попался. Бабах!
А нечего задом светить. Злая улыбка и второй немец дернулся. Вряд ли убит, но попал ему в филейную часть, это уж точно. Смеху будет у его сослуживцев. Если… Да нет, их всех надо уложить. Тут не до шуток.
Отвалился от бруствера, толкнулся ногами, оказался на другой стороне воронки.
Рывок!
Пока они не понимали откуда я бью, нужно переместиться. Выбрал маршрут, двигался пригибаясь на полусогнутых. Устремился к машине, за нее. Дым давил на легкие. Но я понимал, за ним меня не видно. Лучше так, чем словить свинца.
Пробежал, нырнул в овражек. Не глубокий, больше рытвина, но дальше назад все шире и шире. Но мне пока не туда. Хотя отходить будет удобно. Позиция не плохая. Лег, распластался, прополз чуть вперед.
Ничком лежит наш боец. Слишком сильно высунулся, пуля пробила голову. Чуть дальше справа еще два тела,водитель и боец. Распластались в неестественных позах. Взрывом накрыло, посекло осколками.
На щеках заиграли желваки. За каждого надо отомстить. Эту падаль коричневую я домой не пущу. Не сегодня.
Прикрылся кустами и травой, всмотрелся в залегших с новой позиции.
Немцы заняли оборону, озирались, перекрикивались. Первая тройка потеряла двоих. Третьего я не видел. Но там рядом, где пало двое, стояла машина. Скорее всего он за полуторкой. За колесом. Хорошо спрятался. Еще трое, самые далекие от меня, залегли за краем дороги на обочине. Вижу, вон возятся, кричат. Командир среди них. Нужно снять его, но больно далеко и позицию хорошую выбрали. С первой моей точки это было очень сложно, сейчас на грани возможного. А мазать нельзя. Один выстрел — один труп.
Где еще?
Вижу. Продвигаются по одиночке, перебежками. За машинами прячутся твари, а дым теперь мешает не только им, но и мне. Одно хорошо. Они лезут к воронке откуда я бил, а меня там уже нет.
Пополз вперед по овражку, огибал позицию врага слева. Заходил во фланг.
Впереди движение, вскинул карабин. Но в последний миг понял, тут свой.
Что за дела, почему не стреляет? Сдрейфил или ранен? Парень лежал ничком, его трясло. Звуков кроме гула в моей голове не было, но я готов был поставить что угодно на то, что хныкал, повторял что-то. Слова не разобрать. Контузия и оглушение не ушли совсем. Да и слишком тихо он шептал. Молитва или простое «мама».
Да какая разница.
Подполз ближе, почти рядом. Надо привести юнца в чувства.
Он заметил меня в последний момент, резко дернулся, вскинул винтовку. Мосинка нацелилась на меня. В глазах широко раскрытых и голубых словно небо, невероятный животный ужас, паника. Но это наш, точно наш. Форма советская, вихрастый, молодой. Боец лет восемнадцати — двадцати.
— Свой! — Выкрикнул я и где-то вдали услышал свой голос. Уши до сих пор заложены.
Винтовка упала из рук юнца, уткнулась дулом в землю. Он дернулся, прижал руки к лицу и заревел. Совершенно по-детски. Свернулся калачиком, поджал ноги, дернулся, его затрясло.
Рыдал.
Эх, вояка. Но ничего. Такое бывает. Из таких вырастают хорошие солдаты, если только переживут первый бой.
Дал парню пару мгновений. Толкнул его, взял за плечо, тряхнул. Хотел дать затрещину, это часто помогало. Легкая боль приводит в себя.
Но вроде бы хватило и без нее.
Он развернулся, уставился на меня через зареванные глаза. Я видел какую-то паническую собранность на его лице. Самоубийственную обреченность, но готовность идти до конца. Что-то внутри него сломалось. Страх ушел и пришла ответственность. За себя и за дело.
Уставился ему в глаза, не высовываясь из овражка, указал на землю ладонью, лежи мол, затем направление.
— Там враг. Ты понял? Кивни.
Он кивнул.
— Ты слышишь меня? — Решил уточнить на всякий.
Он кивнул второй раз, проговорил что-то короткое. «Да». Только я не слышал этого.
— Не слышу. — Показал на уши, мотнул головой. — Стреляешь хорошо? Патроны есть?
В глазах его стояла решительность. Шмыгнул носом, кивнул. Подтянул к себе винтовку.
— Я с тобой. Ты не один. Мы справимся. — Начал я приводить его в чувства короткими фразами. — Мы их положим. Всю эту падаль. — Хлопнул его по плечу. — Я отползу. — Указал направление по оврагу. — Туда. Выстрелю первым. Ты выбирай цель подальше и бей сразу за мной. Понял?
Он кивнул.
— Потом отползай туда, назад. К реке. Я за тобой.
Кивки продолжались. И к ним добавилась фраза, которую я разобрал больше по губам:
— Есть, товарищ политрук. Я готов.
Глава 3
Политрук! Ни черта себе! Но все потом. Надо выжить.
Действуем.
Приведение в чувство бойца отняло у меня несколько очень важных мгновений. Но союзник уже хорошо. Вдвоем мы их нащелкаем.
Высунулся. Немцы вновь двинулись вперед.
